— Я когда-то в мелких приказных людях ходил. Скрипел пером гусиным в государевом Поместном приказе. [151] Окромя думного дьяка, было у нас еще трое рядовых дьяков, пяток подьячих и десяток писцов. Работы — завались! Приходили в приказ чуть свет и уходили в затемь. Ну да это всё ничего: не голодовали. Но тут беда приключилась. Похвалился я как-то сдуру, что у меня жена красоты невиданной. Дьяк Михайла Битяговский услышал и на ус намотал…
— Кто, кто? — насторожился Тимошка.
— Дьяк Битяговский, сказываю. Аль слышал про такого?
— Слышал краем уха.
— Не прошло и недели, как Битяговский в гости навязался. Хочу-де поглядеть, как мои писцы поживают. Я тогда в Зарядье на улице Великой жил, избу имел добрую. Привел к себе дьяка, а тот как увидел мою супругу, так и сомлел весь. Васёна у меня и впрямь была кралей. Одно плохо, — вздохнул Гришка. — Чад почему-то не могла мне рожать. Битяговский же посидел чуток, а потом приказал:
— Сбегай, Гришка, в кабак на Варварку да принеси скляницу доброй медовухи.
Алтын сунул. А когда к избе вернулся, то услышал крики Васёны. Влетел стрелой. Гляжу, Битяговский мою жену на лавку повалил, а та вырывается. В буйство вошел и шмякнул дьяка по уху, да так крепко, что у того из уха кровь хлынула. Битяговский закричал во все горло и затопал ногами:
— В темницу засажу, пес!
— За какие грехи, Михайла Демидыч? Ты ж мою жену помышлял осрамить.
— Поклеп! У тебя видоки[152] есть?
— Жена.
— Не говори чушь, дурья башка. Ни по «Правде Ярослава», ни по царевым указам баба не может быть видоком.
— И у тебя нет, дьяк.
— Опять дурак набитый. Весь приказ ведает, что я к тебе в гости пошел. Мои видоки доподлинно всё сыщут. Аль сомненье берет?
— Да уж ведаю суды праведные.
— А коль ведаешь, миром поладим. Завтра же бумагу состряпаешь, что уходишь из приказа по своей доброй воле, а избу свою новому писцу отпишешь.
— А мне с женой куда податься?
— Без избы не останешься.
— А коль не захочу тебя слушать, дьяк?
— За избиение государева человека в застенок угодишь, и сидеть в нем будешь, пока не сдохнешь. Так что выбирай, Гришка.
Вот так я и оказался в эких хоромах. А чего поделаешь? Из суда, что из пруда — сух не выйдешь.
— Вестимо, Гришка… А с женой что приключилось?
— И самому невдомек. После испуга, кой она изведала, будто порчу на нее напустили. Никакой хвори, кажись, у неё и не было, но как-то разом увяла, и чахнуть стала. Так и преставилась. Дьяк Битяговскй, чу, с всякими чародеями водится. К царю Ивану Грозному их доставлял. Тот всё помышлял год смерти своей изведать, а колдуны, страшась государя, правды ему не сказывали. До ста лет-де проживешь, царь-батюшка… Вот такой сказ, барин.
Гришка натужно закашлялся, а затем вновь повалился на лавку.
— Никак всё нутро отбили, ироды. А бражки больше нет.
— Не брага тебе нужна, Гришка. Лекаря к тебе пришлю.
— Добрый ты, барин. Коль будет во мне нужда, готов услужить. Я ведь не только умею пером строчить… А лекаря не надо, не при деньгах… Мне бы сулейку подвздошной.
— Ливень кончился. Поеду я, Гришка. Потерпи часок.
Третьяк и в самом деле прислал к Гришке лекаря.
Два года миновало. И вот теперь Сеитов вел Иванку по Зарядью.
— Уверен в Гришке?
— Иного выхода нет, друже. У моего двора наверняка сыскные люди поджидают. А Гришка, кажись, человек надежный.
— Ну и зловоние, — покачал головой Иванка.
— От Мытного двора и Животиной площадки, — пояснил Сеитов и покосился на мрачное здание царской тюрьмы с узкими решетчатыми оконцами, кое было возведено в начале Кривого переулка. Нашел же царь местечко для крамольных людей. Жуть! От одного смрада можно задохнуться.
Невольно подумал:
«Васька Грязной, небось, спит и видит меня в темнице, а я мимо ее тащусь».
Именно тащились. Недавно прошел дождь, превратив тесные улочки и переулки Зарядья в грязное месиво. Едва вытягивали лапти из слякоти.
Наконец подошли к Гришкиной избе. Из волоковых окон валил косматый сизый дымок.
— Слава Богу. Дома.
Дверь была не закрыта. Войдя в избу, «нищеброды» сняли сирые шапчонки и осенили себя крестным знамением.
— Принимай, гостей, Гриша.
Гришка стругал длинным острым ножом сухое полено на лучины для светца. Повернулся к двери, недоуменно пожал плечами.
— Гостям завсегда рад… Однако, не признаю.
— Я ему лекаря присылал, а он ныне и нос задрал.
— Барин! — ахнул Гришка. — В таком-то обличье! Да что содеялось?
— Долгий разговор, Гриша. Со мной мой верный содруг Иванка. Не откажешь денька три у тебя пожить?
— Какой разговор? Да хоть на веки вечные. Сейчас щец похлебаем да по чарочке пропустим.
— Аль разбогател?
— На Лубянке топоришком срубы рублю. Глава артели не обижает.
— Добро.
В избе Гришки многое изменилось. Закоптелые стены и черные половицы пола были до бела вымыты, стол выскоблен и накрыт льняной скатеркой, икона Николая Чудотворца сияла медным окладом. Появился в прибранной избе и дубовый поставец для чарок, ложек, железной и деревянной посуды.
Изба принарядилась после того, как Гришка пригрел у себя овдовевшую молодку Надею. Та оказалась чистоплотной и сразу же заявила:
