Сусанна же больше всего боготворила малосольную сельдь, но для того нужна была соль. Без соли же любая еда пресна и приедчива. Но именно соль и привлекла Иванку. Неподалеку от реки, в ложбине, он увидел ключ, бивший из-под земли. Иванка набрал в ладони студеной воды, сделал глоток, и на том утоление жажды завершилось: вода оказалась соленой. Окликнул мать.
— Соленый ключ. Здесь и быть обиталищу.
— Вот и слава Богу, Ваня.
Будучи послужильцем воеводы Сеитова, Иванка бывал с ним в Варницах, что в трех верстах от Ростова, и видел, как работные люди вываривают соль. Постройка состояла из соляного колодца с круглыми деревянными оголовками. Рассол поднимался журавлем и по желобам стекал в две варницы, имеющие долбленые колоды для его запасов. Отсюда рассол по двум трубам мог по мере надобности подаваться самотеком на железную сковороду, коя была подвешена к деревянной раме и находилась над топкой, сотворенной ниже поверхности земли. Дым выходил через окна.
— А сумеешь, Ваня?
— Дело не такое уж и хитрое. Малую толику любой мужик выварит. Рассол можно либо выморозить, либо вытаять на солнце. Выварку сотворим на сковороде, кою ты прихватила из Ростова.
Первые дни оказались самыми тяжкими. Железного заступа не было, пришлось вгрызаться в землю топором. Вот тут-то и сгодилась Иванкина медвежья сила. Свое «ласточкино гнездо» он изготовлял на обрывистом берегу, с выходом на реку и с готовой земляной крышей, заросшей луговиной. Надо было не только вырыть пещеру-землянку, но и вырубить для нее бревна для подпорок, выложить стены и пол жердями, накидать сухого лапника и мху.
Доставалось и Сусанне. Надо было и Тонюшку чем-то накормить и сыну помочь. Уж на что была ко всяким напастям свычная, но тут пригорюнилась:
— Тонюшку жаль. Как гляну на нее, сердце заходится. Худо ей без молочка и хлеба. Исхудала.
У Иванки и без того на сердце тяжело, но старался виду не показывать:
— Ничего мать. У леса, как у беса, всего много. Дичину или зверюшку добуду, рыбы наловлю. Не пропадем. А пока сухарик размочи. Надо потерпеть.
— Последний сухарик, Ваня. На поляне малинник видела. Ягод наберу, грибов нажарю. Но дале-то как? Лето на исходе.
— Зазимье нас в пещере не застанет. Стану беглые селища искать. Не тужи, мать. Дочка-то слезы не проронила. Не пропадем, Тонюшка?
— Не пропадем, тятенька, — пролепетала двухлетняя дочка.
— Вся в отца, — с натянутой улыбкой произнесла Сусанна.
Трудными, зело трудными оказались две недели. Иванка крутился как белка в колесе. Утеплял землянку, охотился на дичь, смастерив лук и стрелы, и каждый день неустанно углублялся в лес в поисках беглых становищ. Возвращался в сутемь — хмурый и усталый. Подолгу отдыхал на берегу. А над рекой все еще носились птицы, норовя подцепить клювом рыбешку. Им легче. Летают высоко и видят далеко. Эх, превратиться бы сейчас в вольную птицу, то-то бы быстро отыскал лесное селище.
В птицу… Невольно всплыл рассказ Третьяка Сеитова, когда вкупе с ним добирались до Белокаменной.
— Был у боярина Лупатова холоп Никитка. Необычный холоп. С отрочества грезил сотворить крылья, как у птицы и полетать. Смеялись над Никиткой, а когда он вошел в лета — и в самом деле принялся мастерить крылья. Дело было в Александровой слободе, когда там находился Иван Грозный. Ему доложили о намерении холопа взлететь птицей с колокольни, на что царь молвил: «Многих людей ведаю, но такого дурака еще не зрел. Гляну на потеху».
Собралось много народу. У царя и доли сомнения не было, что смерд расшибется в лепешку. А Никитка оттолкнулся от колокольни, замахал крыльями и… полетел вокруг Александровой слободы.
— Да быть того не может, воевода. Сказка!
— Быль, Иванка. Дважды облетел холоп слободу и благополучно приземлился. Царь был зело удивлен, а народ ликовал. Человек в небо поднялся! На царя насели попы. Святотатство, бесовщина! И тогда царь указал: «Человек — не птица, крыльев не имеет. А коль приставит себе крылья деревянны, противу естества творит. То не Божье дело, а от нечистой силы. За сие дружество с нечистой силой отрубить выдумщику голову. Тело окаянного пса смердящего бросить свиньям на съедение, а саму выдумку, дьявольской помощью снаряженную, после торжественной литургии огнем сжечь».
«Люто же обошелся царь с Никиткой, — посматривая на птиц, думал Иванка. — А ведь он не бес и не дьявол, а великого ума человек, коль смастерил диковинные крылья. Вот и обратился в птицу холоп-чудодей, лишившись головы. Такой бы мастер мог бы и диковинную соху учинить, коя бы сама по полю бегала. Сказка! В голове не укладывалось…»
Сусанна сердобольно вздыхала:
— Далече, никак, уходил. Да и опасно по дебрям сновать, Ваня, как бы с медведем не столкнуться.
— А топор на что?
