При всей своей «крайней мягкости и уступчивости», Тургенев, однако, не лишен был присущей всякому большому художнику эгоцентрической амбициозности, что отмечалось в мемуарах многих его современников. Так, например, князь Хлодвиг цу Гогенлоэ-Шиллингфюрст – виднейший государственный деятель Германии второй половины XIX в., отмечал в своем дневнике:
Париж. (21 марта) 2 апреля 1876 г.
В Тургеневе есть что-то от самодовольства, знаменитого писателя, но только в очень небольшой и не раздражающей мере. К тому же он любезен и естественен [И.С.Т.-НМИ. С. 436].
К сказанному выше можно добавить – как важное биографическое обстоятельство, тот факт, что Иван Тургенев к середине 60-х годов рассорился со всеми своими друзьями молодости: Герценом, Бакуниным, Львом и Алексеем Толстыми, Гончаровым, Некрасовым, Салтыковым-Щедриным, а в 1867 году и с Федором Достоевским.
Федор Михайлович Достоевский по своему психофизическому образу, да и внешне, был прямой противоположностью Ивану Сергеевичу Тургеневу. Большинство свидетелей времени характеризуют его невысокого роста, щуплого, человека с неуживчивым скверным характером. Во многом виной этому была эпилепсия, которой от страдал с молодых лет. Борис Парамонов, опираясь на диагноз Фрейда [ПАРАМОНОВ (I). С.349], полагает, что эта тяжелая болезнь была
у него не органического, а истерического происхождения. Неоднократно описывая эпилептические припадки, Достоевский всякий раз говорил, что самому припадку предшествует мгновение ни с чем не сравнимого блаженства, какого-то внеземного осияния, когда кажется, что вот-вот поймешь последнюю тайну бытия. Это неземное блаженство и срывается в припадок: человеку не дано удержаться на такой высоте [ПАРАМОНОВ (II). С.229].
Все эти качества личности писателя вкупе с его мизантропией стали притчей во языцах мемуаристики. Если охарактеризовать начало дружбы Тургенева с Достоевским знаменитой пушкинской строкой из «Евгения Онегина», вынесенной в эпиграф этой главы, т. е. представить их как две противоположности, две противоборствующие индивидуальные стихии, то легко можно предположить, что эти «птенцы гнезда Белинского» никак не могли безмятежно уживаться друг с другом.
Здесь мы позволим себе вернуться к годам молодости обоих писателей, к тому периоду их жизни, когда они оба всецело находились под влиянием «неистового Виссариона». Известно, что Белинский, – как впоследствии и Иван Тургенев (sic!)[286]:
сильно привязывался к молодым даровитым людям; ему хотелось, чтобы они заслуживали общее уважение помимо своего таланта, как безукоризненные, хорошие и честные люди, чтобы никто не мог упрекнуть их в каком-нибудь нравственном недостатке. Он говорил: «Господа, человеческие слабости всем присущи и прощаются, а с нас взыщут с неумолимой строгостью за них, да и имеют право относиться так к нам, потому что мы обличаем печатно пошлость, развращение, эгоизм общественной жизни; значит, мы объявили себя непричастными к этим недостаткам, так и надо быть осмотрительными в своих поступках; иначе какой прок выйдет из того, что мы пишем? – мы сами будем подрывать веру в наши слова!» [ПАНАЕВА. С. 147–148].
К концу 1850-х годов, когда «птенцы гнезда Белинского» собрались под сенью «Современника»,
