Достоевский, нигде не служил жил исключительно литературным трудом: величина его максимальной гонорарной ставки составляла 125 (1860-е гг.) – 250 (1870-е гг.) рублей печ. лист, тогда как у коллег-проприеторов – Тургенева и Льва Толстого, 300–600 рублей печ. лист, соответственно [РЕЙТБЛАТ][296]. Достоевский же только в 1880 г. за «Братьев Карамазовых» стал получать у прижимистого Каткова[297] по 300 рублей за лист.
Всю свою жизнь Федор Достоевский постоянно нуждался в деньгах, а значит – опять-таки зависел от щедрот сильных мира сего. В профессионально-бытовом плане он, как беллетрист, оставался обреченным «на многописание и спешку», а на стезе общественно-политической публицистики являлся, конечно, «не продажным писакой», но, несомненно, сугубо
Чему он верил, он верил со страстью, он весь отдавался своим мыслям; чего он не признавал, то он часто ненавидел. Он был последователен и, раз вышедши на известный путь, мог воротиться с него только после тяжелой, упорной борьбы и нравственной ломки»[299].
Вместе с тем существует мнение, что, являясь ангажированным писателем, Достоевский
предпринял последнюю в русской литературе попытку осуществить «идейное опекунство» над властью. Но почему сама тенденция оказалась столь живучей? Русское самодержавие, как это ни странно, на протяжении веков так и не выработало своей собственной, адекватной себе и закреплённой «литературно» идеологии. Оно строит свою моральную деятельность на традиции и предании, на силе исторической инерции или, в лучшем случае, на эффектных формулах вроде уваровской[300]. Как историческая данность оно вовсе не совпадает с тем, что «предлагали» ему – в разное время – <…> Карамзин, Пушкин, Гоголь и Достоевский. В момент кризиса (а именно такой момент имеет место в 1880 году) могло казаться, что в силу собственной «безыдейности» власть примет и санкционирует одну из предлагаемых ей «чужих» идеологических доктрин. И славянофилы вроде Ивана Аксакова, и либералы «тургеневского» типа могли надеяться (и надеялись), что выбор падёт именно на них. Мог надеяться на это и Достоевский. Он предлагает свою собственную «подстановку». Но всерьёз принять идеал<ы Достоевского, высказанные им в частности в> Пушкинской речи, означало бы для самодержавия изменить свою собственную историческую природу [ВОЛГИН (II). С. 363].
Примечательно, что Тургенев, никогда не выступавший как политический обозреватель-публицист, имел, однако, в Западной Европе репутацию мудрого политика. Вышеупомянутый князь Гогенлоэ-Шиллингсфюрст столь высоко ценил его воззрения, касающиеся насущных проблем российского общества, что записал:
Если бы я был царем Александром, я поручил бы Тургеневу составить Кабинет» [И.С.Т.-НМИ. С. 438].
Во Франции, Леон Гамбетта – один из основателей Третьей республики, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 гг. даже попытался привлечь писателя в качестве авторитетного в глазах, как русской, так и западной общественности посредника к переговорам со вступившим на престол Александром III.
