Если принять во внимание, что в ХIХ веке разномыслие, или, как тогда говорили, различие «образа мыслей», отнюдь не являлось причиной для разрыва личных отношений и большинство полемистов, исключая, конечно, Достоевского, сохраняли светские и дружеские связи со своими оппонентами, – сам Иван Тургенев здесь лучший пример[307], то можно согласится с правотой его объяснения причины той ярой неприязни, что выказывал к нему Достоевский. В письме M.A. Милютиной от 3(15) декабря 1872 г. следующим образом говорит о подоплеке баден-баденской ссоры:
Поступок Достоевского не удивил меня нисколько. Он возненавидел меня уже тогда, когда мы оба были молоды и начинали свою литературную карьеру[308] – хотя я ничем не заслужил этой ненависти; но беспричинные страсти, говорят, самые сильные и продолжительные. Д<остоевский> позволил себе нечто худшее, чем пародию «Призраков»; в тех же «Бесах» он представил меня под именем Кармазинова тайно сочувствующим нечаевской партии. Странно только то, что он выбрал для пародии единственную повесть, помещенную мною в издаваемом некогда им журнале «Эпохе», повесть, за которую он осыпал меня благодарственными и похвальными письмами![309] Эти письма сохранились у меня. Вот было бы забавно напечатать их![310] Но он знает, что я этого не сделаю. Ему бы по крайней мере следовало, прежде чем клеветать на меня, заплатить мне занятые у меня деньги; он полагает, что можно обойтись и без этого: это дело его совести[311]. А мне остается сожалеть, что он употребляет свой несомненный талант на удовлетворение таких нехороших чувств; видно, он мало ценит его, коли унижается до памфлета[312] [ТУР-ПСП. Т. 12. С. 71].
Тургенев считал недопустимым выводить реальных лиц, тем более живого современника автора «Бесов», в качестве персонажа художественного произведения. Сам он аллюзиями на реальных лиц пользовался с большой деликатностью, не доводя до личных оскорблений и стремясь лишь к типизации. Для возмущения у Тургенева имелась и другая веская причина. Ни для кого не было секретом, что он, друг Герцена, Бакунина, Лаврова, Лопатина, Утина и др. эмигрантов-революционеров, состоит под подозрением у правительства. В своих воспоминаниях Герман Лопатин передает рассказ Тургенева о том, почему он, как-то раз, вынужден был поторопиться с отъездом за границу:
Приезжал флигель-адъютант его величества с деликатнейшим вопросом: его величество интересуется знать, когда вы думаете, Иван Сергеевич, отбыть за границу? А на такой вопрос, – сказал Иван Сергеевич, – может быть только один ответ: “сегодня или завтра”, а затем собрать свои вещи и отправиться» [И.С.Т.-НМИ. С. 440]
В этой связи художественная репрезентация его образа Достоевским как «нечаевца», т. е., по выражению П. Лаврова, человека «симпатизирующего людям насильственного и кровавого переворота» [ЛАВРОВ П.], превращалась в политический донос.
Начиная с 1850-х годов, Тургенев бывал в Петербурге лишь наездами. Но, находясь за границей, он вел активную переписку: нынче опубликовано более 4500 писем Тургенева. Среди адресатов нередко встречается и «любезнейший Федор Михайлович». Тон писем к Достоевскому всегда чрезвычайно вежливый и дружелюбный. Тургенев сетовал, что, живя за границей, превратился в «обленившегося буржуя». Достоевский, со своей стороны, постоянно жаловался «милейшему Ивану Сергеевичу» на житейские трудности и безденежье. Мягкосердечный Тургенев ему сочувствовал, переживал, что Достоевский вынужден работать свыше человеческих сил:
