Иванова свобода (сборник) полностью

Наш курс набирала Анна Константиновна Потоцкая. Она была похожа на бабушку Веру, но совсем другая.

– Ну, что тебе басня, Миша, – глубоким поставленным голосом, чтобы каждое слово – до последнего ряда в зрительном зале, сказала Анна Константиновна. – Где мы найдем такую красавицу? Весь этот год – какие-то серые девочки. Читать мы ее научим, а внешность – от бога. Красота – тоже талант.

Алеша продолжал нудить, все громче, с переходом в плач, но Митя ничего не делал. Почему он не возьмет его на руки? Я всегда беру его на руки, когда он начинает хныкать.

– Из-за чего же тогда Лана впала в это состояние? – спросил Митя. Он, казалось, не слышал Алешиного плача.

– Мы думаем, – кто это мы? – что в данном случае аноксия была вызвана остановкой сердца, – сказала Юлия Валерьевна. – Сердце перестало качать кровь, и кровь перестала обогащаться кислородом, что вызвало аноксию, кислородное голодание. Далее, как результат недостатка кислорода – необратимые последствия для мозга, поведшие к вегетативному состоянию. Вы же видите, что даже визуальный осмотр больной не позволяет говорить об экстенсивных травмах черепа.

Что это значит? Что я не так уж плохо выгляжу? Почему они не догадаются принести зеркало? Сами же женщины.

БЛАНШ. И, как видишь, по-прежнему ношусь со своей красотой, даже теперь, когда увядаю. (Нервно смеется и смотрит на Стеллу, ожидая возражений.)

СТЕЛЛА (принужденно). Ничуть ты не увядаешь.

– Папа, ну папочка, – уже в голос плакал Алеша, – ну папочка, пойдем.

Возьми же его на руки! Почему он не возьмет его на руки? Почему он не понимает, что нужно взять ребенка на руки?

– Подожди. – Митя даже голос не повысил. У него это спокойствие – от занятий йогой. – Скажите, Юлия Валерьевна, почему вы считаете, что у Ланы уже наступили необратимые последствия для мозга? Я сам читал, как люди выходили из комы после тяжелых аварий.

– Да из комы Лана Леонидовна уже давно вышла, – удивилась моя врач. – При чем тут кома? Больная находится в ярко выраженном вегетативном состоянии: реакция зрачков на свет отсутствует, сухожильные рефлексы и тонус мышц диффузно снижены, мочеиспускание и дефекация непроизвольны.

Зачем она про это? Могла бы и не говорить. Хотя он и так приносит памперсы и отдает сестре, я сама видела. У них своего ничего нет.

– Папочка, пожалуйста, пойдем, пойдем…

Я не могу их видеть: лежу лицом к стенке. Когда они уйдут, меня перевернут на другой бок. Тогда я буду видеть край простыни, стул у кровати соседки и линолеумный пол. Я хорошо изучила его рисунок. Когда меня переворачивают на спину, я вижу потолок и голую яркую лампочку, но не всю. Иногда мне кажется, что я вижу лишь свет от лампочки. Хорошо бы ее прикрыли абажуром. Если не абажуром, то хотя бы китайским фонариком.

БЛАНШ. Я купила в китайской лавке на улице Бурбон бумажный фонарик. Прелестной расцветки. Прикрепите к лампочке. Вам не трудно?

МИТЧ. Почту за счастье.

БЛАНШ. Не выношу этих голых лампочек. Все равно что сальность или хамская выходка.

Голая лампочка – все равно что хамская выходка. Все, что со мной случилось, – это хамская выходка. Самое хамское в этом, что я все понимаю, слышу и вижу.

– С моей стороны было бы неправильно и просто непрофессионально давать вам ложную надежду, – продолжала Юлия Валерьевна. – Можно с уверенностью определить нынешнее состояние вашей жены как постоянное. Мы не ожидаем никаких серьезных улучшений. Прошло почти два месяца, и вряд ли теперь что-нибудь изменится.

Молчат. Даже Алеша замолчал. Интересно, во что Митя его одел? Кто им готовит? Конечно, Митина мама приехала и живет у нас. Она меня никогда не любила.

Как я хочу их увидеть. Очень.

– Пойдем, Алеша, – сказал Митя. – Извините, мы должны идти.

– Я понимаю ваши чувства, Дмитрий Алексеевич. – Юлия двинулась, шуршит халатом. Наверное, дотронулась до него рукой: женщины всегда стараются до него дотронуться. – Если у вас будут вопросы, звоните в любой момент. Или приходите. У нас есть юрист, можно проконсультироваться с ним.

– О чем? – не понял Митя. – При чем тут юрист?

– Ну, – сказала Юлия Валерьевна, – рассмотреть варианты. Вы подумайте.

Вчера началась менструация. Неожиданно, не вовремя: у меня всегда на четыре дня позже. Странно, я ничего не чувствовала, обычно я чувствую за день: начинает тянуть живот. У меня менструация как часы, а тут на четыре дня раньше. Я знаю числа, потому что у соседки над кроватью висит большой календарь.

Глафира Федоровна меняла мне памперс и сказала: – Вот, потекла наша артистка.

Потекла. По-тек-ла. Так и сказала.

БЛАНШ. Простота нравов уже какая-то безудержная…

Теперь я бы играла Бланш по-другому. Тарнопольский настаивал на своем рисунке роли: весь спектакль – это агония Бланш, агония всех, кто не прижился в новой Америке. Этим, говорил Тарнопольский, мы сделаем ее персонаж ближе тем, кто не может прижиться в новой России. Понимаете?