Что значит – не отросли? У меня же длинные волосы, почти до локтей? Я думала, они меня никогда не причесывают, потому что боятся раны побеспокоить – они мне первый месяц все время повязки на голове меняли. Почему я своих волос, хотя бы кончики, до сих пор не видела? Я думала, они чем-то замотаны.
Неужели меня постригли наголо, когда привезли? Ну конечно, им же нужно было повреждения черепа осмотреть. И все это время я – лысая. И Митя меня такую видит. Вот ужас-то. Разлюбит еще. Хотя у меня красивая голова, может, не так и плохо. Жалко, я не могу на себя посмотреть. Как же они здесь живут без зеркал?
Раз в десять дней меня моют. Отвозят в ванную комнату: огромное пустое кафельное уродство, как общественный туалет, только без кабинок. Три ванны – и ни одного зеркала. Меня кладут в пустую ванну, обдают из душа, намыливают и затем смывают мыло. Я сначала кричала, чтобы они ванну наполнили, дали в ванной полежать, пока не поняла окончательно, что они меня не слышат. Теперь молчу.
Обычно в соседних ваннах моют стариков. Один сидит на каталке, а другого моют. Потом меняются.
Первые три раза нянечка, которая возила меня мыть, им говорила:
– Это артистка наша, Бельская. Она в сериалах снималась –
Почему на съемках? Откуда они это взяли? Ладно, все равно, пусть на съемках. Так даже лучше, интереснее: каскадер, красивый брутальный мужик со мной в машине, снимаем погоню, он влюблен, мы провели ночь вместе, он смотрит на меня и не может сосредоточиться, отвлекся и – бам. Он насмерть, я выжила. Хорошая история, ее потом можно переживать. Надо ему имя придумать, а то без имени сложно переживать. Или, может, он тоже выжил? Нет, только я. Выздоравливаю и хожу на его могилу. Крупный план.
Старики кивали и соглашались: они моих сериалов не видели, обо мне никогда не слышали, но верили, что это я. Теперь нянечки ничего про меня не рассказывают: намочили, намылили и смыли. Как со всеми. В простыню завернули, просушили и в палату. Обычно меня вытирают простыней, которой уже обтирали кого-то другого.
– Давай ее причешем немного, а то Юлия придерется, что больную не приготовили, – продолжала настаивать медсестра. – Артистка все-таки.
– Да чего там причесывать? Волосы-то почти не отросли. – Нянечка намочила ладонь под краном и провела мокрой рукой по моей голове. Они посадили меня в инвалидное кресло. – А Юлия, если не нравится, за эти деньги может сама ходить по палатам паралитиков причесывать.
Врет: у меня волосы быстро растут. Наверняка уже на каре отросли. Мне каре пойдет.
Мы ехали на лифте на шестой этаж, но и в лифте не было зеркала. Хоть бы панели полированные, чтобы увидеть свое отражение.
Лифтер, старый, почему-то в валенках, все расспрашивал медсестру, когда узнал, что я актриса:
– А сколько они, к примеру, получают? Наверно, денег платят немерено.
Как же. Если в рекламе или сериалах не сниматься, то на театральную зарплату вообще жить нельзя. На что там Митя сейчас живет без моих заработков? Моя мама им, конечно, подкидывает.
Консилиум собрали в большой полукруглой комнате, человек пятнадцать. Медсестра подвезла инвалидное кресло к освещенной изнутри панели, на которой крепились рентгеновские снимки моего черепа. Она меня везла медленно, и я успела рассмотреть комнату. Людей видела плохо: обрывки лиц, белые пятна халатов.
Кресло поставили вполоборота к столу, за которым сидели врачи, вообще ничего не видно. Передо мной кафедра, как для лекций. На меня никто не обращает внимания, говорят о своем. Не о медицинском – о человеческом.
Из разговоров поняла, что ждут главврача, Вячеслава Федоровича. Интересно, молодой? Жалко, меня в профиль посадили, мне в фас лучше.
Я не увидела – увидеть-то я боком ничего не могла, а поняла, что он вошел: все вдруг замолчали и как бы замерли.
Потом мужской голос, неприятный, с трещиной:
– Так, что у нас? Персистный вегетат в результате аноксии. Лечащий врач кто? Авдеева? Слушаем, Юлия Валерьевна. Давайте сразу с постоперационного периода.
Юлия прошла на кафедру, разложила бумаги и начала говорить обо мне, но как бы и не обо мне: я почти ничего не понимала. Она показывала на снимки и меняла их, помещая новые на подсвеченное изнутри стекло. Когда они успели их сделать? Не помню.
– А где заключение нейрохирурга? – прервал ее Вячеслав Федорович. – Кто писал заключение? Наша нейрохирургия или консультант?
– В конце, вместе с анализами, Вячеслав Федорович, – пояснила Юлия. – У нас имеются два заключения: и наше, и приглашенного нейрохирурга, из института.
– Ну и хорошо, – обрадовался главврач. – А, нашел. Так, поверхностное повреждение костей черепа и мягких тканей, без ушиба головного мозга. Мозговые оболочки без патологии, травма закрытая. Ну, очень хорошо, – снова сказал Вячеслав Федорович, – очень хорошо. А что там у больной – диффузное аксональное повреждение?
