Я сидел, разглядывая столешницу, руку обжигала кружка с горячим отваром, а в зубах дымилась сигарета - набитая местным горлодёром самокрутка. С одежды и волос капало, под стулом образовалась небольшая лужица. Асланян почти добродушно пожурил: зачем, мол, так людей подводишь? Мы к тебе со всей душой, подумывали даже наградить, а ты, оказывается, врун! Ай-яй-яй, нехорошо-то как! Спасибо, знающие люди объяснили, что волколаки только в темноте нападают. Значит, не было никаких волколаков?
- Может, и не было, - легко согласился я. - Может, это другие твари. Я тебе не профессор, каждого зверя по имени знать.
- Ладно! - Асланян горестно покачал головой. - Волколаки, не волколаки, всё едино. Хуже, что моего человека обидел! Александр помощь ждал, а ты... эх ты!
- Артур, сам посуди, - заговорил я покаянно, - я даже предположить не мог, что этот душегуб - твой! Одного он ранил, а второго и вовсе убил, вдобавок ещё и броневик сломал. А это ж имущество Посёлка! За такие дела надо бы вздёрнуть бандита на самой высокой берёзе! А мы его судить хотели, чтобы, значит, по закону.
- Ну, хорошо, - ехидно сказал Пасюков, - сюда бы его привёл! Мы бы разобрались, кто чего заслуживает. А ты тайком норовишь.
- Да ну! - изумился я. - Неужели тайком? Первым делом к вам и пришёл. А остальные решили в лесу переждать, потому что испугались. Увидели, что сделал с Сычом этот ваш комитет спасения, и меня вперёд отправили. Чтобы, значит, разузнал, что и как, и можно ли домой возвращаться.
- А что там с этим... Сычом? - поинтересовался Асланян. - Его Терентьев осудил, причём тут мы?
- Ещё скажи, что это Терентьев ему глотку перерезал, и кровью на стене расписался, мол, это сделал ревкаэсп.
- Ничего такого не знаю, - толстые пальцы Асланяна сжались в кулаки, - Твои головорезы самовольничают, а Пасюков?
- Не головорезы, Артур, и не мои. Теперь это наши люди, - не стал отказываться Пасюк. - Может, они, а может, и не они. Может, и вправду, Терентьев? Разобраться бы надо... посылал я ребятишек Хозяина искать, тут скрывать нечего. Но в лесу они не очень ориентируются, быстро вернулись. А если Сыча повстречали, могли в запале перестараться, дело понятное. Расспрошу я их.
- Да уж, расспроси, - сказал Асланян, опустив голову, - много себе позволяют! Я начинаю сомневаться, можно ли таким доверять охрану Посёлка?
- Может, и нельзя, - усмехнулся Пасюков, - но других у меня, понимаешь ли, нету. Зато теперь они при деле. Пусть лучше порядок наводят, чем беспорядки устраивают. Верно?
- Ладно. Мы это потом обсудим, без посторонних. А Олега в подвал, дадим ему время подумать.
* * *
В камере ничего не изменилось; здесь мрачно, сыро и зябко. Но теперь я не один; на шконке, что возле окна, кто-то спит, замотавшись в одеяло. Когда дверь, закрываясь, громыхнула, человек, подхватился и уставился на меня. Он-то привыкшими к полутьме глазами сразу разглядел, кто перед ним.
- Олег? - услышал я голос Степана. - Ну и славно, что живой. Тебя за мной прислали?
- Здравствуй, Степан, - я присел на свободную кровать, тотчас навалилась разбавленная усталостью тоска. - Не за тобой я. Я сам по себе.
- Понятно, - Степан лёг, и снова замотался в одеяло.
Я безразлично разглядывал стену. Рассвет выкрасил оконце под потолком в тускло-серый цвет, на светлеющем фоне прорисовалась решётка. Порыв ветра швырнул в стекло пригоршню дождевых капель, дохнуло сквозняком. Я стянул мокрую одежду и, укрывшись одеялом, лёг на свободную кровать.
Сначала в камеру ввалились полиционеры: двое встали по углам, ещё один - рядом с дверью, и лишь потом зашёл Пасюков. Клацнули затворы автоматов, ёкнуло в груди, показалось - сейчас превратят нас в дырявые мешки с фаршем. Степан сел и ухмыльнулся:
- Ну, ты, который справа, запамятовал, как тебя кличут.
- А тебе что за дело? - барачник опустил автомат, и стал поправлять сползшую на запястье красную повязку. - Ну, Бульдогом называют, потому что фамилия Булькин.
- Это тебя не по фамилии, это тебя по морде назвали. Короче, шавка, ты поаккуратнее с оружием. На дружков не направляй - оно пальнуть может.
- Рычишь? Ну, рычи, пока живой, - разрешил Пасюков. - Недолго тебе осталось.
- Я-то готов, - Белов, неспешно натянул сапоги. - Пошли, что ли?
- Торопишься? - ухмылка Пасюкова сделалась ещё шире. - А ты не торопись, ещё чуток обожди. Поживи немного, я разрешаю. Не меня благодари, а погоду. На улице ливень, а мне интересно, чтобы все посмотрели, как вас вздёрнут. Новая власть о людях заботится, негоже их выгонять под дождь. Мы ведь не торопимся, правда? И щенку твоему, Олежке, дадим время подумать. А как дождичек стихнет, глядишь, обоих и оприходуем. Представляю, как вы рядышком висите, ножками дрыгаете. Ох, и красотища!
Пасюк гоготнул, и, глядя на него, засмеялись полиционеры.
- Зачем же припёрлись? Ходют, спать мешают, - Степан, швырнув сапоги на пол, вновь закутался в одеяло. - Чего ржёте, уроды? Вы сейчас пришли к смертникам, понимать должны. Нет мозгов, так имейте хоть уважение.