- А не боишься, что мы тебя, за твой гнилой базар, поимеем? - ухмыльнулся Пасюков. - Порадуешь хороших людей напоследок!
- Попробуйте, - ответил Степан. - Смелее. Подходи по одному. Первому глотку порву, а с остальными, как получится. Вы меня знаете!
- Что ты с этой сукой цацкаешься? - спросил один из полиционеров. - Кому этот сморчок теперь нужен? Не о чем с ним базарить. Пошли отсюда.
- Слышишь, Стёпа, как тебя люди называют? - усмехнулся Пасюков. - Сукой, понимаешь, называют, а ты и есть сука! Жил сукой, и сдохнешь сукой! Когда-то мы тебя уважали, а ты наплевал на нас, и под Хозяина лёг. Не сразу тебя раскусили, а через это многие правильные люди жизни лишились. Подставу с бунтом я тебе не прощу! Всё бы простил, но это - никогда! Самого-то совесть не мучает? Получил ты кусочек хозяйского пирожка, и что? Стал счастливее? Бог видит, я дождался справедливости, а ты, считай, уже покойник. Жалеешь, наверное, что Хозяин меня, вместе с другими, тогда не грохнул?
- Тебя? - Степан засмеялся, - да кому ты был нужен? Гавкал, а укусить не мог. Ты и сейчас такой; пыжишься, норовишь побольнее тяпнуть, а не знаешь, как ухватиться. Если хочешь знать, это я присоветовал Хозяину до поры тебя не трогать. Если мужик правильно жизнь понимает, он с таким, как ты не свяжется, а те, кто не разобравшись, пошли за тобой, быстро ноги сделали. Зато разбежавшаяся из лагерей и уцелевшая в лесу шушера вся к тебе и сползлась. Надо было её прихлопнуть, да кровавое время закончилось. Может, и стоило тебя урыть по-тихому, но Хозяин запретил, сказал, что нельзя строить жизнь на беспределе. Велим людям закон соблюдать, значит, и сами должны. А законно к тебе, крыса ты подвальная, подступиться не получилось. Осторожный ты, по-крупному не палился, всё чужими руками норовил сделать. Подставлять других мастак, а сам так и помрёшь чистеньким.
- Все когда-нибудь помрут, - сказал Пасюков, - только, по всему получается, что я перед этим напьюсь на твоих поминках.
- Напейся-напейся. Можешь и меня порадовать, упиться до смерти. Я нормально пожил, чего мне переживать? Говоришь, в крови я испачкался? Даже ты не представляешь, сколько на мне крови, замаран по самую макушку. И, знаешь, совесть не мучает. Если б не я, другому бы пришлось, иначе бы вы всё тут в крысятник превратили.
- Понятно, - брезгливо сказал Пасюк. - Теперь под идейного косишь? Не корысти ради, а светлого будущего для... тем более, не о чем с тобой говорить; ты - враг новой власти, значит, будешь уничтожен. А Олежке, может, и дам шанс. Убийц, конечно, жалеть не стоит. Завалил невинных людей, по любым законам, и вашим, и нашим, ему виселица полагается. Но, с другой стороны, революции он не враг. Оступился, бывает! Сильная власть должна уметь прощать. Может, дать ему возможность исправиться, доказать преданность ревкому? Не знаю, как быть? Жизнь - штука сложная, да, Олег?
- Что ты ко мне прицепился-то?! - до этого я потерянно слушал перепалку, до меня медленно доходило, что они собрались и меня того... на виселицу. Меня! Олега Первова вздёрнуть при всём честном народе! Молчал я, молчал, а тут прорвало: - Получается, я зря ходил в лес?! Как ещё доказывать?!
- Не ори, - одёрнул меня Пасюков, - Не поможет. В лес тебя не я послал. Сходил, прогулялся, и ладно, а мне с того, какой прок? И без тебя найдётся знающий дорогу человек. Ты, вроде, и ни к чему.
- Олег, не спорь, бесполезно, - сказал Степан. - Он всё решил.
- Вот, - Пасюков назидательно поднял вверх указательный палец, - послушай бывалого человека. Он тебе объяснит, что к чему в этой жизни. От тебя теперь ничего не зависит, вот и не разевай пасть на тех, кто будет решать. Понял?! Ну, ладно, господа, отдыхайте. Вечерком увидимся, тогда уж и попрощаемся.
- Гад. Покоя от него нет, - проворчал Степан, когда за Пасюковым и его шавками закрылась дверь. - По три раза в день приходит, нудит и нудит, нудит и нудит - все мозги вынес! лучше бы дал пожрать. Эти революцьонеры так увлеклись своей революцией, что, иной раз и покормить забывают!
Степан угадал, мы остались без завтрака. Вспомнили о нас ближе к обеду. К тому времени я рассказал о походе к эшелону и о том, как меня угораздило попасть в тюремную камеру. Мы лежали, каждый на своей кровати, говорить не хотелось, да и не о чем было говорить.
А потом Сашка Зуб принёс котелок с тушёным мясом и картошкой. Белов обжигаясь и шипя, запихал картофелину в рот. Есть не хотелось. Какая еда? От запаха пищи едва не выворачивает наизнанку. Я заставил себя сжевать показавшийся невкусным и жилистым кусок свинины.
- Знаешь, Стёпа, - начал Зуб, - Как-то неправильно получается.
- А мы и не заметили! - прошамкал Белов набитым ртом. - Менты сидят в тюряге, а пасюки их стерегут. Сам-то ты кто? Ещё мент, или уже окрысился?
- Да не о том я, - раздражённо прервал его Сашка. - Я про тебя говорю. Ты всегда чуял, на чьей стороне сила. Так почему сейчас не с нами?