— Ну, вот видишь, работаешь, устаешь, пришел бы домой, отдохнул.
— И опять на работу,— отвечаю я. Хозяин квартиры толкает меня ногой, молчи, дескать, а пристав сквозь очки посмотрел на меня и, точно не поняв моей иронии, спрашивает:
— Что же, в клубе вашем весело?
— Не весело и не скучно. Лекции и доклады слушаем, проводим беседы.
— И платите за это?
— 20 копеек в месяц членских взносов.
Пристав покачал головой, поднялся, поднялись и мы.
— Вот ваши документы, можете идти.
Я взял документы и вышел. За мной вышел хозяин квартиры.
Я снова на воле, снова на заводе. Движение нарастало. Экономические стачки сменились политическими.
К заводской администрации бастующие никаких требований не предъявляют. Бастуют в знак солидарности с бакинскими рабочими. Администрация завода бесится.
— Господа, мы не можем представлять вам корпуса завода для ваших противоправительственных сборищ,— говорят хозяева.— Приступайте к работе или идите на улицу и там митингуйте.
Меньшевики из кожи лезут, поддерживая администрацию завода.
— Мы не имеем права узурпировать права заводской администрации,— вопят они,— мы настаиваем на прекращении забастовки, у нас есть другие средства борьбы против произвола правительственной администрации и упорства бакинских нефтяников.
— Бумажные,— кричит кто-то в ответ. Вокруг смех, крики, свист. С трудом удается установить тишину.
— Мы предлагаем избрать делегацию,— говорят меньшевики,— и послать ее в Государственную думу.
Пусть они там от нашего имени потребуют невмешательства со стороны полиции и войск в конфликт труда с капиталом и потребуют от Союза нефтяников повлиять на их членов, бакинских предпринимателей, пойти на удовлетворение законных требований бакинских рабочих.
— Все? — кричит кто-то.
— А чего тебе еще... Можно еще петицию... Они напишут... Они на это мастера... Поднимается шум, крики...
Слово берет большевик:
— Так вот, товарищи, нам предлагают пойти с поклоном в Государственную думу, в которой в большинстве сидят те же фабриканты, капиталисты, против которых выступили бакинские рабочие, выступаем и мы. Хотят поручить им нашу собственную судьбу и судьбу бакинских товарищей, а самим смирнехонько разойтись и стать к станкам...
— К черту! меньшевиков, петиции и делегации... Посылали, знаем... Долой...— слышатся протестующие возгласы.
— Мы требуем голосования нашего предложения,— кричит какой-то меньшевик.
— Не надо!
Вопрос ставится на голосование: забастовка солидарности или делегация? Мозолистые рабочие руки поднимаются за забастовку. Меньшевики неистовствуют.
— За наше предложение большинство,— кричат они, стараясь подтасовать результаты голосования.
Тогда вносится предложение:
— Кто за прекращение забастовки, остаются на месте, кто за забастовку, отходят влево.
Меньшевики протестуют:
— Это незаконно! Это нарушение демократии!
Но уже поздно, рабочие лавиной двинулись влево. Меньшевистский трюк сорван.
Огромное большинство за продолжение забастовки, за меньшевиков небольшая группка, и та, как лед под весенними лучами солнца, тает.
— Ура! — кричат сторонники большевиков.
Меньшевики, как всегда, заявляют, что они снимают с себя «ответственность», хотя никто на них этой ответственности не возлагал, да и они ее на себя никогда не брали.
Появилось красное знамя. С пением марсельезы двинулись к воротам. Администрация завода мобилизовала все свои силы, чтобы помешать открыть ворота. Мы растекаемся отдельными узкими потоками и выливаемся на улицу. Полиция загоняет нас в переулки. У завода телефонных аппаратов Эриксона вливаемся в мощную волну, которая заливает Большой Сампсониевский проспект.
К нам навстречу идет другая людская волна — рабочие завода «Людвиг Нобель» и работницы Сампсониевской мануфактуры. Под громкие крики «ура» сливаемся в общий бушующий поток. Сейчас мы хозяева улицы. Будем и хозяевами жизни. Полиция стушевывается. Казаки воздерживаются от выступления. Раздается боевая революционная песня:
Через несколько дней мы стали на работу, но ненадолго. 4 июля 1914 г. полиция стреляла в путиловцев.
Возмущение рабочих перелилось через край. Под напором людского потока заводские ворота широко распахнулись, и мы с пением революционных песен вышли на улицу.
Полиция начала свирепствовать; один из полицейских пустил в ход нагайку. Кто-то из рабочих запустил в полицейского большой гайкой, которая угодила ретивому полицейскому в висок. Он упал и волчком завертелся на камнях мостовой, хватая руками воздух.
У полицейского участка полиция по указанию охранников набросилась на рабочих вожаков. С криком мы бросились на выручку к товарищам и отбили их.
Раздалось торжествующее «ура!». Оно слилось с революционной песней.
Полиция второпях схватила меньшевика-оборонца, призывавшего рабочих опомниться и вернуться к станкам.
Хохотом, свистом, веселым криком рабочие встретили эту «победу» полиции: «Тащи! Тащи! Давай! Давай!».
