С большим уважением отнесся к нему и я. Через два дня после приезда в Николаев я получил от товарища Скороходова 940 рублей, собранных рабочими завода в железный фонд газеты «Правда». По приезде в Питер я должен был передать эти деньги через Николая Свешникова, работавшего на заводе «Старый Лесснер» и являвшегося казначеем Выборгского райкома РСДРП, члену Государственной думы Бадаеву.
— Это тебе партийное поручение и вместе с тем партийная явка к питерским товарищам.
Не мешкая, я выехал в Петербург.
Я был очень рад, что мне поручили доставить газете «Правда» деньги, собранные для нее рабочими. Теперь каждому известно, какую громадную роль играла в описываемые мною годы газета «Правда» в освободительном движении рабочего класса.
Репрессии за репрессиями обрушивались на нашу славную большевистскую газету. За два года существования «Правды» вышли 565 номеров, из них 134 номера были конфискованы, 31—оштрафован на 14 450 рублей. Часто газета «Правда» приходила к нам с белыми полосами. Это — следы хозяйничания царской цензуры, которая выбрасывала готовые к печати статьи и заметки.
Редакция, не заменяя эти статьи другими, выпускала газету с белыми полосами и этим показывала рабочим, как свирепствует цензура. Нам же, работникам на местах, такие газеты были большой помощью в агитационно-пропагандистской работе. В обеденный перерыв берешь газету, идешь к обедающим в цехе рабочим, присаживаешься и говоришь:
— Опять газета полна белых пятен.
— Правда глаза колет,— вставляет товарищ.
— Кому?
— Известно кому — помещикам, капиталистам. Вот чиновники царской цензуры и стараются; от них жалованье получают.
— Это верно. Вот к примеру мое дело: за прошлые две недели я заработал сдельно 70% к поденной ставке, а мне 50% выплатили; я к табельщику: «Почему?» — «Мастер,— говорит,— вычеркнул». Я к мастеру. «Мало,— говорит.— Ступай за ворота, там тебе больше заплатят».
Ну, вот напиши я об этом в газету — разве напечатают?
— Наши напечатают, да цензура не пропустит.
— Як тому и говорю...
— А меня мастер вчера оштрафовал. Ну было б за что — не обидно было бы. В механической мальцу палец оторвало, я и подумал, не моему ли, мой там работает, побежал, а на обратном пути на этого толстого борова нарвался. «Где был?» — «В механической,— говорю,— там мальчишке палец оторвало, боялся, не сыну ли».
— «Вот я тебе голову оторву, будешь знать, как по чужим цехам бегать». Ну, думаю, обругал и ладно, а вечером читаю распоряжение: «За самовольную отлучку из цеха штраф». Вот сегодня полдня на них чертей даром работал. А напиши в газету — вычеркнут.
— Вычеркнут, обязательно вычеркнут,— отвечает сосед.
— А вот насчет обращения. Каждую забастовку требование выставляем, люди мы, не собаки, а обращаются с нами хуже, чем с собаками.
— Рабочего в котельной придавило, помните?
— Как же.
— Жена с кучей детей осталась, за квартиру платить нечем, просила хозяина: «Подожди, суд кончится, получу за мужа и заплачу». А он схватил ребят за шиворот и, как щенят, выбросил на улицу... Написали мы об этом в газету, а вот не печатают.
— Значит вычеркнули.
— Ничего, дождутся черти, они думают, что в пятом году придавили нас, так и издеваться можно, мы им новый пятый год устроим и уж по-настоящему...
— И устроим, да так, чтоб от них одни мокрые пятна остались.
— Ну, ладно, товарищи, гудок, давай расходись, вон мастер идет.
— А газету так и не почитали?
— Завтра...
— Так ты завтра с ней приходи, почитаем.
— Ладно, приду, а сегодня, видите, мы все белые пятна нашей «Правды» заполнили.
И так каждый раз белые пятна в газете вызывали оживленные беседы о рабской доле рабочего человека, об издевательстве хозяев, о царском правительстве, которое заодно с ними, против рабочих.
В Петербург я приехал 4 мая 1914 г. Вот, наконец, и долгожданный Питер. Привокзальная площадь, а за ней — манящий к себе широким простором Невский проспект, с многоэтажными домами, похожими один на другой, как родные братья.
Направляюсь на Выборгскую сторону. Литейный мост, широкая, рябью волн покрытая Нева, и вот Финляндский вокзал. Отсюда надо начинать поиски Свешникова, чтобы через него передать деньги газете «Правда». Все это мне удается без особого труда.
Николай Свешников оказался дома. Узнав, что я из Николаева, от т. Касторовича, он кивком головы дал мне понять, что здесь разговаривать нельзя, и мы вышли с ним на улицу. Моему новому знакомому было лет 25. Он был среднего роста, худощав и, кажется, немного застенчив.
Я передал Свешникову письмо от Касторовича и деньги для передачи т. Бадаеву.
— Теперь тебе надо устроиться на квартиру,— сказал Николай и написал мне записку.— По этому адресу найдешь наших товарищей сормовичей, они устроят тебя, а вечером я приеду к тебе, и мы поговорим насчет работы.
Николай предупредил меня, что там, куда я направляюсь, живет один меньшевик, обозленный на большевиков за успех первомайской демонстрации. Бояться его нечего, но осторожным быть следует.
По правде сказать, мне не хотелось так скоро уходить от Николая, не терпелось побольше узнать о Питере, о Выборгском районе.
