— Там матери, жены, сестры слезы льют, а они тут песни поют, значит, не так уж плохо вам тут живется,— сказала она. Затем выложила на стол пачку писем.— Вот разбирайте, кому какие,— вытащила из корзины пару белья и протянула Степану.— Это тебе от жены. А это тебе от матери и сестры,— сказала она, вручая одному из товарищей заботливо со всех сторон зашитый небольшой сверток.
— А тебе, сынок, вот записка от начальника.
— От какого начальника? — спросил я.
— Не знаю. Дали, сказали от начальника, прочитай — узнаешь.
Это была записка от начальника литейных цехов французского завода к его родному брату, начальнику котельного цеха Сормовского завода. Он рекомендовал меня как высококвалифицированного формовщика, любящего свое дело, и просил помочь мне устроиться на Сормовском заводе.
— А вот тебе еще записка от брата Гаврюши.
Брат советовал мне ехать в Сормово и рекомендовал товарища, которого я должен узнать и найти по некоторым внешним признакам. Работал этот товарищ в вагонной мастерской столяром, ему лет 35, круглолицый, низкорослый, не толстый, но крепкого телосложения. Этому товарищу надо было сказать, что я от Касторовича.
— Вот тебе работа и явка,— полушутя, полусерьезно говорили товарищи.
«А Питер как же?» — подумал я и обратился за советом к товарищам.
— Успеешь и в Питер,— отвечали товарищи,— а сейчас поезжай в Сормово. Завод там не меньше нашего французского. «Мать» Горького читал? Все, что там описано, в Сормове было. Поучиться тебе там будет чему.
Совет товарищей меня подбодрил, и я решил ехать в Сормово. Вскоре и другие товарищи разъехались по разным городам. Степан Шорников уехал в Николаев, чтобы оттуда перекочевать в Херсон, куда его приглашали знакомые. При выезде из города были приняты все меры предосторожности.
Из Кременчуга в Сормово я ехал с пересадкой в Москве. Побывал на Красной площади, в Кремле. С колокольни Ивана Великого осмотрел Москву. Побывал в Третьяковской галерее. Посетил Исторический музей, примкнул к группе студентов, слушавших лекцию профессора, и тут случилась неожиданная и не очень приятная история. Один студент оттолкнул меня.
— Для нас лекцию читают,— сказал он.
Я вспылил и громче, чем сам хотел, сказал: — Знаю, что для вас, но и мы, рабочие, не глухи к науке.
Профессор прервал лекцию, посмотрел вопросительно на меня, студенты расступились, чтоб пропустить меня ближе к экспонатам, а сгрубивший мне студент стал краснее кумача. Я извинился, что нарушил ход занятия, и ушел из музея. Весь день я бродил по Москве.
Усталый, но довольный, вернулся я вечером на вокзал, занял в вагоне место и, как только поезд тронулся, тут же уснул.
В Нижний-Новгород я приехал на рассвете. Добрался до Сормова.
У ворот завода — черная доска, на которой мелом пишутся объявления о требующейся рабочей силе. На этот раз доска была чистой. Тоска одиночества охватила меня. Я пожалел, что приехал сюда. У ворот завода была бакалейная лавчонка. Я зашел в нее, купил ненужную мне коробочку спичек и спросил лавочника, не знает ли он, где и у кого можно снять комнату.
— Знаю, только вчера соседка просила направить ей жильца,— сказал лавочник.— Пойдем покажу.
Мы вышли на улицу.
— Вон видишь, в глубине двора, в уголке, дверь. Постучи и скажи, я прислал.
Поблагодарив лавочника, я направился в указанном направлении. На мой стук вышла пожилая женщина, и, когда я сказал, что лавочник меня прислал, она показала мне крошечную уютную, чистенькую комнату. Быстро сошлись в цене: со стиркой белья и вечерним чаем без сахара.
На завод я поступил только на второй неделе моего пребывания в Сормове. Попытки устроиться без рекомендации не увенчались успехом. Не нашел я и товарища из вагонного цеха. По вечерам я ежедневно посещал библиотеку, всматривался в лица прохожих, но нигде не встречал товарища, к которому мог бы подойти и сказать: я от Касторовича Для устройства на работу мне пришлось прибегнуть к рекомендательной записке. Из проходной я позвонил начальнику котельного цеха и сказал, что я из Николаева от его брата. Меня пропустили. И вот я без провожатого на территории завода. А что если еще раз попытать счастье, поступить на работу самому, подумал я и повернул не влево, в котельную, а вправо, в фасоннолитейную.
— Формовщиков не нужно, своим делать нечего,— ответил мне мастер, такой же ответ мною был получен и от начальника цеха. Тогда я направился в котельную и подал записку, а через два дня уже вышел на работу в фасоннолитейный цех, но не формовщиком, а стерженщиком.
Я влился в семью рабочих Сормовского завода. Вечерами, после работы, посещал народный дом, богатую книгами библиотеку или сидел дома и читал книги.
На заводе дела у меня шли неплохо. Старику бригадиру стерженщиков я пришелся по сердцу за быструю и аккуратную работу. Он давал мне наиболее ответственные задания. Но меня эта работа не удовлетворяла, и я решил, как только сколочу немного деньжат, уехать в Питер.
Однажды вечером, к концу рабочего дня, ко мне подошел бригадир и как-то загадочно сказал: «Завтра воскресенье, последний день масленицы, поезжай в Канавино».
