Из бурных волн полностью

У меня отвисла челюсть, и я, заикаясь, пробормотала ответ.

— Ты… ты думаешь, она сделала это нарочно?

— Я… я нашел пузырек с таблетками рядом с ней, среди других пустых бутылок. Этого было достаточно, чтобы свалить лошадь с ног. Врачи сказали, чудо, что она все еще жива.

Я потеряла дар речи. Пыталась найти слова, но внутри у меня все пересохло. Почувствовала, что лицо горит, и заморгала, чтобы сдержать слезы, которые так и норовили хлынуть наружу. Именно этого я и боялась.

— И что же нам тогда делать? — спросила я срывающимся голосом.

— Я действительно не знаю, Катрина. — Было непривычно слышать, как он произносит мое полное имя, и это означало, что дела идут неважно. — Мы попытаемся ей помочь. Лучше помочь. Это всего лишь шаг за шагом. Как было всегда.

Я ответила несколькими слабыми кивками головы, понимая, что все это бесполезно, и понимая, что проклятие начинает тяготеть над мамой, как и над всеми ее предками.

Мы заехали на больничную парковку. По дороге к маминой палате никто из нас больше не произнес ни слова. Я осталась с мамой, а папа пошел выполнить кое-какие поручения. Я воспользовалась возможностью еще раз открыть дневник, начав с того места, на котором остановилась. Я едва могла смотреть на маму, не теряя самообладания, поэтому уткнулась в страницы.

11 июня 1944 года

Дорогой дневник «Надежда»,

Не думаю, что мама передумает. Вчера отец был в ярости, когда узнал, что я так сильно донимаю маму. Он сказал, что накажет меня, если я еще раз об этом заговорю. Поэтому я постаралась на некоторое время отстать от нее. Но сегодня спросила маму, бывала ли она когда-нибудь раньше на пляже, и она ответила, что, конечно, нет. Наверное, я не задумывалась об этом, но у бабушки не было машины, когда мама была маленькой. Она не смогла бы пойти на пляж, даже если бы захотела. Но, между нами говоря, думаю, в глубине души она тоже хотела бы когда-нибудь это увидеть. Она просто не признается в этом.

С любовью твоя,

Нельда

Чем больше я читала, тем больше убеждалась, что бабушка Альма произвела на нашу семью неизгладимое впечатление, хотя я не могла сказать, была ли она тогда еще жива или нет. Ее дочь Эстер, казалось, была полностью согласна пойти по ее стопам, и в результате, насколько мне известно, бедная упрямая Нельда так и не смогла поехать на пляж в том году. После этого она, похоже, оставила эту затею и, насколько я могла судить, вообще отказалась от нее. Но, прочитав следующую серию записей о походах в парк, уроках танцев, начале 9-го класса и о том, как она лгала отцу о том, что занималась вышиванием крестиком, я наткнулась на одну запись, которая заинтересовала меня больше, чем другие.

2 августа 1944

Дорогой дневник «Надежда»,

Прошлой ночью мне приснился самый страшный сон. Я тонула, причем в самом глубоком из всех океанов! Я не могла дышать. Я почти ощущала вкус соленой воды. Это было так реально. Мама пришла в мою комнату, когда услышала, как я кричу. Она разбудила меня и сказала, что это был просто дурной сон. Но я не могла заснуть снова. Я так боялась, что этот сон приснится мне снова. Если тонуть — это то же самое, что чувствовать себя тонущим, может, не стоит даже приближаться к воде. Мама сказала мне, что это предупреждение. Она сказала, что у нее тоже было такое раньше. Думаю, может быть, она права. Может быть, это хорошо, что мы живем так далеко от пляжа. Не думаю, что может быть что-то страшнее, чем утонуть.

Нельда

К тому времени, как я закончила читать эту запись, я затаила дыхание, будто, если ее пропущу, это может привести к взрыву. Тот же сон. Ему много веков.