Мы с Александром подошли к нему проститься. «Прощайте, — сказали мы, — прощайте и до свиданья на Капрере!»
Гарибальди обнял нас, сел и, протянув нам обе руки, сказал расстроенным голосом: «Простите меня, простите меня, у меня голова кругом идет, приезжайте на Капреру», — и еще крепко обнял нас.
Оставшись один, я перебирал подробности этого
Ник замолчал и задумался.
Я не прерывала его.
Небо осыпали звезды, как это бывает в августе.
Вдруг яркая звезда сорвалась с темно-синей высоты, покатилась, черкнула по небу сверкнувшей струей и скрылась в мировом океане… Где она?.. она сейчас была тут!.. там!.. и нет ее… Наступила тихая, глубокая ночь.
Мы пожали друг другу руки и простились до утра.
На следующий день я собиралась рано утром уехать и встала чем свет, чтобы не опоздать к раннему поезду. По небу плыли разорванные облака; казалось, будет дождь, но это не останавливало меня. Пока я убирала в саквояж свои вещи, из-за расступившихся облаков показалось солнце. Я открыла окно — тепло, тихо. Я села у окна и не могла насмотреться на озеро, на даль. В воздухе жужжали мухи, пчелы, порхали бабочки, где-то птица пропела — людей никого. В доме все спали. Мне казалось — я одна во всем мире; и было мне как-то хорошо и страшно. То же самое чувствовал Александр, как видно в одном из его писем из Швейцарии к Огареву, в 1866 и 1868 годах.
«С летами, — говорит он в одном из этих писем, — странно развивается потребность одиночества и, главное, тишины.
Сижу один в небольшой комнате дрянной гостиницы, на берегу Невшательского озера; кругом тишина, неподвижность, только барка, привязанная к берегу, едва колышется.
Знать, что никто вас не ждет, никто к вам не войдет, что вы можете делать что хотите, умереть, пожалуй, никому нет дела… разом страшно и хорошо. Великое дело знать, что вы можете располагать своим временем, никто вас не прервет… Скучно — берите шляпу, идите на улицу, там вечная каскада несется с шумом и гамом. Вы не имеете к ним никакого отношения, все вам чуждо — это-то и прекрасно: ни вам до них, ни им до вас нет дела»{36}.
Когда я вошла к Нику проститься, он был уж на ногах. Поздоровавшись со мною, он подошел к небольшому бюро красного дерева, стоявшему в углу гостиной, подозвал меня, вынул из бюро пачку писем, писанных к нему Герценом за упомянутые два года, и передал их мне, сказавши: «Так как ты пишешь свои воспоминания и больше о людях и времени, в которое они жили, то вот тебе письма Александра, ко мне писанные во время его переездов за два последние года его жизни. Выбери из них те, которые найдешь более подходящими для объяснения чего-нибудь, когда найдешь в этом надобность, и печатай в своих воспоминаниях „Из дальних лет“; предоставляю, их тебе в твое полное распоряжение, как мою собственность»{37}.
Я все письма перечитала, выбрала из них те, которые более объясняли тот период времени и его жизнь, в который были писаны, а остальные возвратила Нику. У меня осталось семьдесят пять писем. Большую часть из них я решилась поместить в моих записках, как исторический факт, не только что с разрешения самого Ника, но отчасти по его желанию, и потому, что нашла это частию полезным для прекращения ошибочных взглядов и обвинений на дорогие мне личности.
Из этих интересных писем видны отчасти как политические, так и общественные взгляды и Александра и Огарева, их взаимные отношения и отношения к разным лицам; изредка и слегка они касаются и их семейного быта. Видно также, что скитальческая жизнь начинала утомлять Александра, что он мечтал о кабинете и о домашнем тихом уголке.
«Я ужасно люблю тишину, — пишет он в одном из этих писем. — Я счастлив в деревне, устаю от шума, от людей, от слухов, от невозможности сосредоточиться, устаю от неестественной жизни».
Вместе с письмами Ник передал мне мелко исписанную им рукопись своей поэмы в стихах под названием «Радаев», с тем, что если можно, то и ее напечатать в моих записках[22]{38}.
Мы простились «до свиданья», но более не видались.
В конце зимы я возвратилась в Россию, куда еще прежде меня приехали мои дети.
Ник стал хлопотать о переселении своем в Англию и до переезда продолжал со мной переписываться.
Летом в Петербурге 1877 года с глубоким огорчением узнала я о его кончине, последовавшей в окрестностях Лондона.
Николай Платонович Огарев скончался 12 июня 1877 года. Подробности его кончины сообщила его супруге Наталье Алексеевне Огаревой, находившейся в то время уже в России, дочь Александра Ивановича Герцена, Наталья Александровна. Получивши телеграмму из Англии о болезни Николая Платоновича, она немедленно приехала в Лондон и была при его кончине.
Предполагали, что он повредил себе мозг, падая в припадке, и с этого времени все спал — так и заснул навсегда. Лицо его поразительно помолодело, несмотря на белую бороду; то же было и с Александром Ивановичем Герценом по его кончине, но только на несколько часов.
