На другой день он начал означать чертежами свои идеи, взялся за архитектурные книги, чтобы идеи подчинить правилам науки, и стал изучать древности и сочинения знаменитейших писателей. С лишком два года; провел он в беспрерывных трудах. Всем пожертвовав он для этого дела, даже и Академией, со всеми соединенными с ней выгодами, обещавшими блестящую будущность. Идеал прояснялся, принимал определенную форму. Наконец художник почувствовал, что он стал на настоящую дорогу, что основание готово, надобно только усовершать.
Усиленные труды доводили иногда Витберга до изнеможения, его поддерживали в Москве архиепископ Августин с находившимся при нем духовенством, бывший министр юстиции поэт Иван Иванович Дмитриев; в Петербурге граф А. К. Разумовский и синодальный обер-прокурор князь А. Н. Голицын.
Занимаясь проектом, Витберг не забывал и любимой им девушки. Он ждал все семейство на зиму в Москву, но о них полтора года не было ни слуху ни духу. Считая это волею провидения, он решился по окончании работ ехать в Петербург, но прежде отъезда желал слышать суждение о своем проекте людей истинно просвещенных. От многих вельмож, с которыми его познакомил граф Ростопчин, он слышал бесплодные, ни на чем не основанные похвалы и искал больших авторитетов; этому помогла встреча с Матвеем Яковлевичем Мудровым. Однажды Мудров предложил Александру Лаврентьевичу ехать с ним в деревню к Николаю Ивановичу Новикову; Витберг принял предложение с восторгом. Они поехали.
Верстах в шестидесяти от Москвы, по Бронницкой дороге, открылась им небольшая деревушка с ветхой барской усадьбой и запущенным садом. Их встретил чрезвычайно радушно старичок, бледный, болезненный, со взором, исполненным ума, огня и жизни. Это был Николай Иванович Новиков, гениальный деятель, разливавший в России свет Европы{9}.
«Чего я должен ждать, — думал Витберг, глядя на старца, — от взгляда на храм, воздвигаемый Россией, такого человека, который всю жизнь свою воздвигал в России храм иной — колоссальный, великий».
Новиков жил отшельником в своей деревушке — единственном достоянии, с одним из оставшихся друзей и сотрудником — Гамалеем.
Когда вошел Гамалей, о котором Витберг слышал, как о человеке строгом, неприступном, то крайне удивился, увидав старичка, исполненного приветливости и любви, но несколько резкого и молчаливого. Новиков Же, напротив, говорил много, голос его был приятен и Речь до крайности увлекательна. Витберг сказал Новикову о цели своего приезда. Новиков говорил, что он Уже много слышал о его проекте, благодарил, что он вздумал навестить старого страдальца-отшельника, и пожелал видеть проект. Витберг развернул проект и стал объяснять его, сколько можно строже. Новиков слушал внимательно, горячо, как любитель прекрасного. Кончивши, Витберг просил их суждения,
Гамалей сказал:
— Лучше всего то, что вы расположили храм свои в тройственном виде; если вам удастся это выработать как следует, — это будет хорошо.
Новиков хвалил идею, советовал откинуть некоторые подробности, чтобы чище оставалась главная идея, и добавил:
— Очень рад, что вы посвятили свой талант на предмет столь достойный, и предвижу успех. Если люди воздвигают себе памятники и дворцы, то какой же наружный храм надобно воздвигнуть богу живому? Конечно, надобно, чтобы он не ограничивался красотою формы, в каждую форму должен глубоко врезаться внутренний смысл.
Старики полюбили художника; он провел у них несколько дней, после не раз приезжал к ним в деревню и всегда подолгу беседовал с ними. Во время этих бесед Новиков рассказал ему, как он старался познакомить Россию с лучшими литературными произведениями Европы; как на сильный призыв его стекались друзья во имя общей пользы и любви к просвещению, чтобы совокупно работать; как он завел книжную лавку и огромную типографию, превзошедшую все, заведенные правительством; издавал литературный журнал «Живописец»; как на образование множества молодых людей, на путешествия их по Европе он и друзья его отдавали все свои средства, пропагандируя просвещение. Результаты были блестящие. Рассказывал, как успех его типографии возбудил внимание, потом зависть и, наконец, опасения на счет огромной типографии в руках частного человека. Этот взгляд подкрепили подозрением на счет избрания цесаревича Павла Петровича протектором, и как, несмотря на то что Новиков был далек политических замыслов, он был схвачен, посажен в Шлиссельбургскую крепость, просидел там семь лет, и только при воцарении императора Павла его освободили; но семь лет тюрьмы разрушили его здоровье. По освобождении он удалился в свою расстроенную деревушку, где и жил в глубоком уединении.
Витберг застал обоих старцев за литературными занятиями. Они показали ему свою библиотеку, в которой находилось до пятидесяти книг, переплетенных Новиковым, причем он сказал:
— С искренней скорбью вижу, что столько труда пропадает даром; некому завещать все это, некому передать мысли для продолжения начатого.
