А вот еще новелла (II. 7): какой-то султан отправляет свою красавицу-дочь к ее жениху. Корабль терпит крушение, прекрасная царевна попадает совсем не туда, куда следует, и оказывается в объятиях человека, с женихом ее ничего общего не имеющего: но это только начало ее злоключений. Она делается игрушкой целого ряда случайностей, которые бросают ее из объятий в объятия, так что, добравшись в конце-концов до жениха и подведя итог, она находит, что в прошлом она разделяла ложе с восемью мужчинами в общей сложности около десяти тысяч раз. Тем не менее жениху она об этом не сообщает, и allato alui si corico per pulc Ila e fecegliele credere che cosi fosse. Боккаччио заключает назидательной поговоркой: Bocca basciata non perde ventura; anzi rinnuova come fa la luna, т.-е. уста от поцелуя не умаляются, а как месяц обновляются4. Куда девались идеалы трубадуров, заветы целомудрия и клятвы в верности влюбленных. Платоническая точка зрения терпит фиаско вслед за аскетической.
Относительная безопасность боккаччиевской точки зрения заключалась в том, что она не возводилась в теорию. Но когда настроение носится в воздухе, за теоретиками дело не становится. Если Леон Баттиста Альберти решается задать вопрос: что делать мужу, когда жена развратничает — убежать от нее или самому начать во все тяжкие? то значит, что недалеко и до теории. А вот и настоящая теория. Она формулирована главным и самым последовательным теоретиком эпохи, Валлой и гласит: решительно все равно, с кем живет жена, с мужем или с любовником; omnino nihil interest, utrum cum marito coeat mulier, an cum amatore“.
А чем зачитываются люди? „Гермафродитом“ Бекаделли, книжкой написанной на потеху сиенским кокоткам и едва ли имеющей что-нибудь подобное себе в мировой литературе по бесцеремонности. Содержание ее формулировано в посвящении — а посвящена она ни кому иному, как Козимо Медичи, — объясняющему кстати и заглавие:
Такова литература, а она всегда отражала жизнь. „Гермафродит“, а не платоновский „Пир“, к которому тщетно призывали внимание Фичино с братией, был настольной книгой.
В общественной сфере этой литературе отвечало полное разложение бытового семейного начала, та распущенность нравов, за которую историки-моралисты так усердно упрекают Возрождение. Освободившаяся личность справляет свой медовый месяц, сопровождающийся эксцессами моральной разнузданности. Жизнь кипит. В лихорадочной погоне за наслаждениями люди торопятся пользоваться благами, словно во время чумы. Вихрь веселья закружил общество; оно несется в дикой вакханалии, забывшей все и поправшей все. Оно как-будто завидело вдали мрачную Фигуру Савонаролы; как-будто в грозном мираже предстала перед ним унылая панорама Флоренции, затихшей, опустелой и лишь от времени до времени озаряемой зловещим заревом очистительных костров. Эта тревога ясно звучит в веселых песнях Лоренцо Медичи:
Таков был один из неожиданных результатов декларации прав личности. Посмотрим теперь, каковы были эти результаты в более серьезных сферах мысли и жизни. Быть-может там мы найдем факты, более отвечающие нашему представлению о высоко развитой личности.
Философия Возрождения целиком вытекала из основной индивидуалистической тенденции. Она отвергала схоластику с ее безжизненным и бесполезным умозрением de omnibus rebus et di quibisdam aliis и стремилась усвоить реальный характер. С неба она спустилась на землю, от универсалий всякого рода перешла к человеку. Поэтому моральная философия делается излюбленной областью мысли, и к ней относится все ценное, которое нам оставило в этой сфере Возрождение.