Тут наблюдается целый ряд очень характерных шатаний и противоречий. Требования, которые Возрождение предъявляло к философии, были требования реалистического обоснования морали. Между тем тот мыслитель, у которого оно могло бы найти наиболее подходящий материал для этого, Аристотель, оказался по некоторым причинам недоступным. Дело, как известно, в том, что Аристотель был оплотом схоластики, первейшего врага гуманистов. Но схоластика опиралась на искаженного Аристотеля, и это раскрылось, как только гуманисты преодолели ненависть к великому Стагириту и принялись за изучение его в подлиннике. Тогда стали пользоваться им смелее, и последние, типичные представители философии Возрождения, напр. Помпонацци, целиком стоят на аристотелевской точке зрения. Но пока до этого додумались, гуманисты успели обзавестись новым философским богом. То был Платон. Авторитету схоластики противопоставили авторитет древности. У Платона явились очень даровитые последователи среди гуманистов, во главе с Гемистом Плетоном, но в широкий обиход пошел не чистый Платонизм, а тот модернизированный и приноровленный к жизненным реальным задачам, который так характерен для Флорентинской Академии и для ее наиболее яркого представителя, Марсилио Фичино. Подновленный Платоновский идеализм казался как нельзя более подходящим в качестве философского фундамента для индивидуализма; по крайней мере таким его считали теоретики. Вот одно из наиболее характерных положений Фичино: „облагодетельствованный бессмертной душой, постоянно вспоминая свое высокое происхождение, человек должен стремиться к совершенству. Человеческая природа в основе своей наклонна к добру; как к своему отечеству порывается она к добру в возвышенном стремлении, не взирая на свойственные людям недостатки“. Или еще: „Божественный луч, проникая собой все, существует уже в камне, но не живет в нем; живет он в растениях, но не сияет в них: сияет он в животных, но не отражается в них и не возвращается к своему источнику. Только в человеке живет он, сияет и отбрасывает свой блеск назад“. Учение Фичино сильно утратило в глубине и последовательности сравнительно с учением Платона, но именно то и интересно для типичных деятелей Возрождения, что их влекла не философия an und für sich, а те догматы теоретической морали, которые могли быть обращены в источник для практики. Но не только возвышенный идеализм греческого Философа, но даже его переработки в современном вкусе оказались мало подходящей духовной пищей для широких кругов общества Возрождения. Практика пошла совсем по другому пути, чем думал энтузиаст Фичино. Волна молодого, исполненного задора и готового бросить вызов всему, индивидуализма залила слабое идеалистическое течение и увлекла за собой общество.
Теоретический идеализм не проник в глубь общественного сознания и остался на поверхности. Большинство равнодушно выражало свои восторги перед корифеями древности, и засыпало под мудрые речи прекрасной Диотимы. Оно предпочитало другое решение проблемы любви, — то, которое давал забавник Дионео в Декамероне. И в то время, как во Флорентинской академии Фичино с немногими друзьями вел споры о бессмертии души, в Италии производили эксперименты такие люди, как Цезарь Борджиа, Лодовико Моро и им подобные рыцари без предрассудков. Вообще люди привыкли ставить себя, свои потребности, свои запросы на первом плане, но, конечно, удавалось осуществлять свои цели в полной мере только тем, у кого были для этого необходимые средства. Внутренних сдержек не имелось. Поэтому из тиранов, кондотьеров и им подобных, у которых была власть, создались какие-то уроды индивидуализма, а маленький человек, натыкаясь на постоянное противодействие, принужден был сокращать свои аппетиты.
Ясное дело, что если такие люди позволят читать себе после обеда сочинения Платона и платоников, то только для самого элементарного развлечения, для облегчения пищеварительного процесса. Индивидуализму нужна была другая философия, и ее тогда ему не дали. Даже этика Валлы с ее прямо линейным гедонизмом казалась недостаточной и большого успеха не имела. Лишь некоторые намеки в сочинениях Леонардо да-Винчи дают основание думать, что этот почти сверхъестественно одаренный человек один умел угадать, в каком направлении должна складываться настоящая философия Возрождения, но к вечному сожалению потомства Леонардо никогда не обработал своих беглых набросков...
Дух эпохи требовал теории морального скептицизма, он хотел Штирнера и Ницше, а ему подносили Платона. Что удивительного, если большинство оставалось совершенно нечувствительным к учению великого греческого философа?
Возникает вопрос: может-быть гуманисты чувствовали больше склонности к другим сферам теоретической мысли, напр., к религиозным вопросам; может-быть они поглощали весь их интерес?