Где причины этого явления? Их несколько. Неустойчивость общественных и политических отношений в Италии, пестрый конгломерат самых разнообразных форм правления, неурядица, доходившая чуть не до полной анархии — все это такие условия, которые едва ли содействовали образованию определенных социально-политических воззрений. Недостаток сколько-нибудь устойчивых типов в современных формах заставлял искать их в древности. Но это не помогает и только получаются попытки не то найти такую форму, которая примиряла бы античное с современным, не то видоизменяла бы современное по образцу античного. Однако не эта причина обусловливала оппортунизм Возрождения целиком. Отыскивая другие мы сейчас-же наткнемся на индивидуализм. Вопросы политики, как и многие другие в конечном счете разрешаются для гуманистов в вопросы личности. Где эта личность встречает подобающую оценку, подслащенную еще какой-нибудь синекурой, там значит и хорошо, там и нужно жить, пока не прогонят — бывает ведь и это — или пока не сделается невмоготу. А не все ли равно, какое там господствует правление. Республика — так да здравствует народ! Тирания — так да здравствует Висконти, Гонзага, Медичи!
Возрождение провозглашало культ личности, оно выставило то положение, что личность имеет право на всестороннее развитие, оно формулировало свой идеал человека — l’uomo universale. Но этот идеал — увы — так и остался идеалом. Ему не вполне мог удовлетворить даже такой изумительный по своим познаниям человек, как Леон Баттиста Альберти. Один Леонардо да Винчи способен был вынести на своих плечах тяжесть этого сверхчеловеческого идеала. У рядовых деятелей Возрождения стремление стать homo universale вырождалось в самый обыкновенный дилетантизм. Но принципу это не мешало:дилетантизм удовлетворял большинство и считался достаточным правом на звание всестороннего человека. Индивидуализм, в основе которого лежит дилетантизм, конечно, не внушает особенно большого доверия. Но в основе его лежит еще и другое.
Нужно при помнить, кто такие были люди, провозглашающие все эти гордые девизы, чтобы понять, чем мог и чем не мог быть индивидуализм Возрождения. Гуманизм — продукт городской культуры, а городская культура — продукт возрождения торговли. Такая наследственность налагает несомненный отпечаток и на индивидуализм Возрождения, сообщая ему его практический, положительный характер.
Эти два наблюдения быть может и объяснят в достаточной степени все те факты, которые я приводил выше без объяснений. Дилетантизм и практичность пропитывают насквозь типичного деятеля Возрождения.
Среднего гуманистически образованного человека не интересуют „проклятые вопросы“, к религии он безучастен, нравственная философия его упрощена до последних пределов, научный багаж сводится к поверхностному знакомству с популярными классиками да умению гладко писать латинские послания. Но этот багаж он считает достаточным правом на звание члена литературной республики и делает очень широкое употребление из самовольно захваченного титула. Он презрительно отстраняется от народа, высокомерен не по чину с толпою и весьма охотно торгует своими знаниями у меценатов. Его политический индифферентизм легко обнаруживается вопреки красивым декламациям и цитатам из Цицерона и Тацита, а фрондирующия места его переписки так же мало беспокоят тирана, как свободолюбивые патриотические тирады обольщают настоящих сторонников республики. От жизни этот рафинированный субъект требует много, и реальными благами не пренебрегает никогда; наоборот, они составляют цель его стремлений, из-за них он лезет из шкуры вон и гнет спину перед власть имеющими. И его требования к жизни повышены: он эстетик, ибо эстетиком сделаться можно после самого мимолетного знакомства с античным миром, а он как-ни-как воспитался на классиках. Он иногда способен действительно понимать прекрасное, так как праздная жизнь, сдобренная щедрыми подачками и проводимая среди живых реминисценций древности, развивает вкус изящного. Но культ изящного у него часто вступает в конфликт с прирожденной грубостью, еще не растворившейся в новом обиходе и под покровом новых идей, и тогда он поражает откровенным цинизмом даже свое привычное к цинизму общество: элегантный жрец Вакха и Венеры сбрасывает античные одеяния и обнаруживает грязное тело вчерашнего аптекаря или кожевника. Он берет от жизни все, если может и не прочь выдумать какую-нибудь подходящую для своих аппетитов философию, но сделать этого не умеет и презрительно обзывает Платона болтуном.
Таким мне представляется типичный индивидуалист времен Возрождения.
Я предвижу целый ряд возражений, которые вызовет мой набросок и, прежде чем кончить, хочу предупредить хотя бы некоторые из них.