Тут мои силы, потому что тут детство, тут годами был источник беспричинной радости, просто от самой жизни, от каждого деревенского утра, от мытья в старом эмалированном тазике грязнющих после долгого дня босых глинистых ног; тут счастье от коричневых после чистки грибов пальцев, от синих после черники губ; тут мои корни, потому что тут развеян мамин прах и тут повсюду папины руки: в оградках вокруг кустов, в посаженных деревьях, в инструментах на верстаке, в его голосе «смотри на шляпку, когда бьешь, не на молоток» и «не смотри на топор, смотри на центр чурки и опускай с размаху»; тут можно восстановить равновесие за сутки, потому что отсюда родом моя память, в которой, как в ДНК, зашиты все мои сегодняшние истины; тут вся родительская любовь, все тепло от бабушкиных оладушек, от ее пения перед сном, от «Сна Стеньки Разина», от «Не для меня придет весна…», от бабушкиной взволнованной ругани, что я пропала неизвестно куда, на реку одной ходить нельзя, когда уже я стану ее беречь (никогда так и не стала, не успела); тут небо всегда выше, дождь всегда уютный, солнце нежное, а холод не жжет руки, а лишь прижимает ладони к печке крепче, к горячим белым изразцам, которые мы таскали с мальчишками с развалин сельской школы…
И моя ежегодная гордость – к маме и папе приезжали лечиться со всей области. Мама ехала открывать сезон с полной машиной лекарств и перевязочных средств. Казалось, до наступления лета в районе никто не болел, ждали родителей. Родители лечили всё: астму, переломы, лопнувший мочевой пузырь, бедро, распиленное бензопилой, прихлопнутую крышкой сундука голову, принимали роды, диагностировали перитонит, вытаскивали из ступней и ладоней рыболовные крючки и блесны, ставили капельницы, делали уколы, даже драли зубы. В последние годы мама, как и везде, помогала с обезболиванием и уходом. В ответ (вот поэтому я не могу представить себя ни в одной другой стране) свежие яйца, мед, молоко, овощи с огорода, молодая картошка с укропом, пакет сушеных яблок на целый хоспис, каша с корочкой из русской печи и искреннее уважение всей округи…
Тут хочется одновременно и жить, и умереть. Тут время имеет совсем другую скорость. Вроде стоит на месте, но почему-то проходит…
Тут я живу. Только тут. И только тут улыбаюсь.
Все мои в деревне, а я – в Москве. Но я звоню, чтобы быть на связи.
– Пап, привет, как вы там?
– Нютоша? Мы хорошо, настроение тухлое, дождя нет, в бочках пусто… Купи «Новую газету», не забудешь?
– Куплю, папуль. А самочувствие как?
– Хорошее, будем щас с мальчишками камень переворачивать.
– Зачем?
– На другой бок, он тяжелый, полтонны, наверное.
– Папуль, а зачем?
– Ну… покажу им принцип действия рычага.
– А-а-а, ну хорошо, а они-то где?
– На втором этаже в компьютере сидят. Вот думал, как бы их на улицу вытянуть, и придумал камень перевернуть.
– Ясно… Пап, а Зине трубку дай.
– Зина-а-а-а-а! Нюта звонит из Москвы, бегите скорей, а то дорого, вы у меня щас все деньги съедите на телефоне. Ну не бегите вы так, ноги дороже, хотя деньги тоже…
– Нютачка-у-нас-фсё-харашо-фсё-пака.
– Зиночка, погодите, скажите пару слов: как дети?
– Фсё-харашо-Нютачка-фсе-поели-харашо. Константин Матвеевич худеть решил, кашу не хочет кушать. Я ему аладики напекла, а то кушать же нада!
– А мальчишки как?
– Поели уже и завтрак, и абед, фсё харашо! Мишка на часы фсё время смотрит…
– Зин, а зачем Мишка на часы смотрит?
– А Лёва его к себе на компьютере играть по часам пускает только: три часа сам и на полчаса Мише разрешает зайти, потом опять три часа без Миши, а Миша сиди-и-ит, на часы смотрит, ждет свои полчаса. Так я люблю его, Нютачка…
– Зин, ну что, он вот прям сидит перед часами и ждет? Какая гадость! И Лёвка его не пускает? Они что, ругаются?
– Нет, зачем ругаются?! Не ругаются! Немного дерутся, немного кричат, роняют друг друга, но кушают фсе харашо. Помились в бане, фсё харашо, не ругаются.
– Ну ладно, Зин, а Лёву позовите.
– Лёва-а-а, беги скорее, а то мама звонит из работы, дела у нее, быстро скажи, что фсё харашо, что вы поели харашо.
– Мам? Все хорошо, мы поели уже.
– Ясно, привет, Лев. А вообще как?
– Нормально.
– А делаете что?
– Камень сейчас переворачивать будем.
– А зачем?
– Дедушка хочет.
– А для чего?
– Ну, не знаю. Наверно, чтобы положить по-другому.
– Лев, а с Мишей вы как?
– Нормально.
– А что ты его только по часам к себе пускаешь?
– Да чтобы не мешал.
– Лев, ну надо же стараться дружить…
– Я стараюсь…
– Да?
– Ну да…
– Ну ладно, обними его. А то мы с папой когда умрем, вы же будете самыми близкими друг у друга, понимаешь?
– Ага.
– Ну позови мне его.
– Миша-а-а-а! Быстро иди к маме на пару слов, она сейчас поругает тебя, что ты мне мешаешь.
– Алло…
– Мишуль, привет!
– Привет…
– Ты что такой хмурый?
– А ты что, меня ругать будешь?
– Да нет.
– А, ну тогда не хмурый. Все хорошо, мам, мы поели. Сейчас камень переворачивать будем.
– А зачем?
– Правило рычага учить. Камень шестьсот килограммов весит. Чтобы его перевернуть, дедушка притащил два лома и какой-то брусок и хочет нас физике учить!
– Круто.
– Ну все, я пошел.
