Моё пребывание в России подходит к концу. Скоро поеду домой. В Англии меня станут считать большевичкой только по той причине, что я посетила большевистскую Россию, но я слишком скромна, чтобы претендовать на что-либо. После всего услышанного я только чётко поняла, что основа всех разногласий – экономическая. А когда дело касается политической экономике, то что-то застопоривается в моём мозгу, прямо как в детстве, когда мне предстояло решить арифметическую задачку. Большевик, не способный отстоять свою точку зрения в споре, не достоин этого высокого звания. Поэтому я не могу называться большевичкой. Но я очень хочу понять духовную суть большевизма, это явление мне чрезвычайно интересно. Хотелось бы вспомнить незначительные эпизоды, которые не имеют отношения к моей вере в людей. Например, ещё до отъезда Бородина, когда наступили морозы, не зная языка и неспособная объяснить, чего я хочу, мне самой пришлось выйти во двор, чтобы набрать дров и растопить печку. Обратный путь лежал через кухню в коридор, и по коридору – в гостиную. Мне не трудно было принести дрова для себя, но думаю, что двое мужчин – Бородин, говоривший по телефону, и Борис, лениво разлёгшийся в старинном кресле, – могли бы открыть передо мной двери. Поскольку они этого не сделали, я рассердилась и с горечью заявила, как я рада, что являюсь английской дамой, а не русским мужчиной. Они неодинаково отреагировали на моё негодование. Борис сказал: «Всё правильно, вы сами должны обеспечивать себя дровами. Коммунизм в том и заключается, что каждый обслуживает себя сам». Я ответила, что в этом нет ничего нового, так делали люди во все времена, а если бы Коммунизм стремился к исключительности, то следовало бы вспомнить старую истину о помощи ближнему. Бородин же проводил меня до моей комнаты с чувством вины и неловкости. Он принёс мне два яблока и сигареты и объяснил, чтобы дрова лучше горели, надо с поленьев отодрать кору. Давая такой совет, он сам принялся его исполнять. Я так и не разобралась, были ли они типичными русскими или типичными коммунистами. Я до сих пор в недоумении.
Один случай сильно рассмешил меня. Я заставила Вандерлипа помочь на улице женщине поднести её ношу до самого дома. Хрупкая, прилично одетая женщина, утомлённая долгой ходьбой по булыжной мостовой, с трудом несла свою корзину. Я бы помогла ей сама, не окажись рядом со мной мужчины. Вандерлип выглядел настоящим джентльменом, и поэтому я подумала, что он просто обязан оказать даме помощь. Литвинова позабавила эта история, по его мнению, Вандерлип смог бы обеспечить себя работой на этом поприще.
Однажды Вандерлип с большой горечью поведал мне, что его знакомая, миниатюрная женщина «из бывших», а теперь стенографистка, получила повестку, обязывающую её явиться на уборку улиц от снега.
- Ужасно, - прокомментировал он.
- Почему ужасно? – спросила я.
- Ужасно, что женщина, хорошего происхождения, не привыкшая к ручному труду, должна разгребать снежные заносы.
- Но, - заспорила я, - В молодости она жила в лучших условиях и хорошо питалась по сравнению с рабочим классом, поэтому должна быть физически подготовленной к такому труду. (В этот момент я вспомнила о некоторых своих друзьях в Англии, когда год назад началась забастовка, и они стали отличными носильщиками на вокзале).
Я добавила, что только бы гордилась, если бы была бывшей русской аристократкой, этой возможностью показать свою способность трудиться и приносить людям пользу, а не быть, по их мнению, бесполезным членом общества.
Вандерлип со мной не согласился. Он заявил (интересно, а не американская ли это точка зрения), что женщины вообще не должны работать, что работать надо для них. С ним оказалось совершенно бесполезно говорить о совместном труде мужчин и женщин или об экономической независимости женщин. И вообще, не о женщинах я хотела рассуждать, а о Коммунизме.
Вандерлип даёт повод для насмешек. Он нашёл в Москве один магазин, в котором принимают на продажу вещи, невостребованные новой властью. Это диковинные райские птицы. Он накупил желтых, чёрных, белых птиц, словом, всех цветов. Вандерлип выписал чеков на такую сумму, что у Советского Банка не оказалось наличными столько денег. Говорили, что ему пришлось ждать три недели, пока напечатали новые купюры. Вся Москва знала об этой покупке. Мне кажется, это очень символично для его принципов и выгодно для тех женщин, которые «не должны работать, а работать надо для них».
Течение времени замедлилось. Очень скучно, а всё оттого, что заняться нечем, и я вынуждена сидеть в четырёх стенах. Бессмысленно писать письма домой, и в этом есть даже какое-то облегчение. Я часто думаю о своей семье, тревожатся ли они обо мне, не имея от меня известий, или по-прежнему сердятся.
