С тех пор, помня эти ощущения, я пью крайне редко и крайне мало.
Когда я прилетаю в Алма-Ату, то иду к Ба на Рыскуловское кладбище, и всегда беру пачку сигарет и две банки пива, одну ей, одну себе. Плохо без тебя, Ба.
— Вставай, на демонстрацию пора. А то зачёт не поставят. Всех же предупредили.
— Ба, отстань, не пойду, спать хочу!
— Ну, нет, так нет. Встань, хоть шарик мне надуй.
— Ба, нафига тебе шарик?
— Сдобу апе отнесу, напекла с утра. Хоть шарик привяжу.
Утром 1 мая я свесил ноги с кровати и надувал шарик для соседки.
Ба, выкладывала из таза на тарелку сдобу.
— Ба, зачем апе шарик? Просто отнеси тарелку и поздравь.
— Хотела, чтобы веселее было, но веселей весёлого уже не сделаешь. Был у нас в тресте зам. директора, фронтовик контуженый. Любил он на грудь принять. В один год, при Хрущеве, собрали нас на демонстрацию. Каждому сказали сделать и принести транспорант. А наш зам, видно, пил всю ночь, наутро очухался, а транспоранта нет! Пошел в сарай и нашел там старый транспорант с портретом Сталина. А в то время уже Сталин не в чести был. Хрущев все памятники уничтожил. Собрались мы у треста, у всех в одной руке транспорант, а в другой сетка с закуской и крепким. На зама никто внимания не обратил. Шутки, прибаутки, гармошка играет. Вышли всем коллективом на площадь, на Комсомольскую, построили нас в колонну. А зам бегает по колонне со стаканом и у каждого наливается. Когда колонной пошли, он портрет Сталина выше всех поднял и пошел. Только когда на центр площади вышли, все увидели Сталина. У нашего партийца чуть инфаркт не случился! Он — к заму, давай у него палку с портретом из рук вырывать. А того, как заклинило, по пьянке. Он, недолго думая, Сталиным со всего маху хрясь по башке партийца. И как заорет: «За Родину! За Сталина!» Тот упал. Слава Богу, коллектив у нас дружный. Все окружили этих двоих. Заму быстро налили, он Сталина опустил. Мужики каким-то путём перехватили Сталина. Партработника подняли, и под руки давай тащить. Но самое главное, вся наша колонна со смеху падает. У многих даже слезы выступили. А на трибуне все главные в республике стоят. Они подумали видно, что народ искренне радуется. Так к 9 мая нам какой то вымпел вручили, как лучшему коллективу. А ты говоришь, зачем тебе шарик?
— Что у тебя за манера вождения: перед перекрёстком разогнаться, затормозить, а на зелёный еще постоять, подумать, пока сзади не посигналят? — спросил меня друг.
— Да, не знаю, я из Алма-Аты, у нас там все так ездят. Просто там много перекрёстков, и они близко друг к другу.
— Да сзади девушка сейчас заплачет, — улыбнулся пассажир.
— Да и хрен с ней, пусть плачет!
И мы поехали дальше, слушая радио.
— Ба, а Ба, ты что делаешь?
В воздухе стоял запах горелого мяса. Дым заволок кухню.
— Курицу смолю, — Ба деловито крутила курицу над газовой комфорткой, птица была похожа на дичь в чёрную точку от соженных перьев.
— Ба, меня в армию забирают.
Ба уронила курицу на огонь.
— Ну, надо, так надо. Через пару часов будет обед готов, а пока садись. Я за тебя не переживаю, ты стал взрослым, и уже можешь постоять за себя и других. Единственное, что я скажу, держи голову холодной, делай выбор, который моя покойная сестра называла: «хрен с ним».
— Это как?
— Очень просто, думай сердцем, какой вариант подходит, тот и выбирай, а на тот, который не подходит, говори «хрен с ним.»
— Понял, но не всё.
— Было у мужика два петуха, один белый, другой — чёрный. Эти петухи были его семьёй, больше никого не было. Пришли голодные времена, и мужик уже был при смерти, и решил он одного петуха съесть. Сидит и думает: «Белого зарежу — чёрный плакать будет. Чёрного съем — белый заплачет. Пойду к равину, спрошу.»
Пришел к равину и выкладывает. А равин ему говорит, завтра приходи, посмотрю в мудрых книгах. А мужик говорит, так до завтра смогу не дожить, умру от голода.
— Тогда режь белого.
— Так чёрный плакать будет.
— Да и хрен с ним, пусть плачет.
Я засмеялся:
— Так в чем мораль?
— А мораль в том, что никто не знает, как правильно, если бы кто-то знал, то так бы и сделал, но кто решил, что так правильно? Выбор, он только твой. Понял?
— Ну, примерно.
11 ноября 1986 года шел холодный дождь. Нас, микровских пацанов, свезли в центральный военкомат и оставили во дворе под дождём, многих я знал. Стемнело. По команде пошел слух, что все идут в Отар, потом в Афган. Подъехало два автобуса, из которых выгрузили команду из Ташкента. Уже замерзших и промокших нас выстроили, и майор начал переключку. Когда я выкрикнул: «Я!». Он спросил:
— У тебя родственники заграницей есть?
— Нет.
— Ну, как же, тут написано, что у тебя отец заграницей.
— Он дома, это я заграницей.
— Остряк?
— Тупак!
— Щас я тебя закину вот к этим в команду, и пойдешь на север, моржей кормить, вот тогда поплачешь!
— Да и хрен с ним, товарищ в темноте, не вижу ваших погон, поплачу!
— Шаг, из строя — и шагом марш к узбекам!
Микровские ржали, как кони. Только спустя два года, многие из этой команды пришли, в цинке, на глушняке, как говорили в те годы.
