Я, молча уткнулся в тарелку и ел, притворяясь обиженным.
— Хочешь майсу?
— Хочу, — буркнул я.
— Был у нас в Алма-Ате летчик, еврей, звали его Фима. После войны его к нам откомандировали. Фима не был боевым лётчиком, всю войну Фима летал на больших самолётах, грузы всякие возил.
— Ба, это транспортная авиация называется.
— Не перебивай, умник. Аэродром у нас в Алма-Ате был на месте центрального стадиона. Там поле было. В общем, стал Фима высокопоставленных лиц возить. И кто-то из членов заметил, что летчик-то еврей. Вызвали Фиму к самолетному начальству и предложили уволиться. Фима страшно расстроился, надел свою единственную медальку и написал заявление. Ушел на какой-то завод работать. А тут стали город отстраивать и самолетов понадобилось больше. Стали в Алма-Ате отряд создавать из лётчиков. Откомандировали их из Москвы, а все лётчики были бравые, фронтовые. Козыряли по городу в медалях да орденах. Только оказалось, что на больших самолётах они летать не умеют. Те, кто на истребителях летал, по прямой летать не мог, те кто на бомбардировщиках, пикировали с людьми. В общем замучилось начальство на жалобы отвечать. И тут вспомнили за Фиму. Мол, вернуть бы надо, только летать не дадим, а лётчиков переучить — еврей пойдет. Ну, сам начальник приехал к Фиме на завод, так, мол, и так, вернись. Страна в тебе нуждается. А Фима обиду не простил. И затребовал квартиру и паек специальный, деток у него уже было двое. Ну, начальство от такой наглости удивилось, да и отказали, пока один из бравых мёртвую петлю с людьми не исполнил. И куда делись, дали Фиме квартиру в нашем доме, где я с его мамой и познакомилась. В общем, вернулся Фима на аэродром. И тут боевые начали антисемитизмом страдать, мол, чему нас этот еврей научит, крыса тихоходная. Пришлось Фиме одному в глаз дать. Затащил его в самолёт и приказал взлететь, тот взлетел, а Фима ему какой-то рычаг нажал, что колеса из самолёта не выпрыгивали…
— Ба, шасси не выходили.
— Не перебивай, сказала! В общем, пока тот в штаны не наложил, а Фима и говорит, я тебе помогу, но скажешь своим боевым товарищам, что слушаться они меня будут, как своего фронтового командира, понял? Ну, сели они, а фронтовой тот вышел из самолёта мокрый, хоть выжимай. В общем, с того дня Фима у лётчиков стал большим авторитетом. И обращались они к нему по имени отчеству. Вот такая майса тебе. Потом Фима уже в управлении аж до пенсии работал, пока где-то в 70 м году не построили новый аэропорт.
Гул моторов самолёта заглушили аплодисменты, я очнулся, надо же, сели. Наверное, Фима командир.
«Uçağımız İstanbul Atatürk Havalimanı'na indi …» объявили динамики.
Видно, так садиться Фима научил.!
— Калинкааааа, калинкааа, калинка мояяяя! — неслось из телевизора, а на экране Роднина с Зайцевым крутили пируэты.
Ба храпела перед телевизором, который стоял на тонких ножках. У него не было ручки переключения каналов, а сверху лежали плоскогубцы, которыми те каналы и переключались.
— Ай люлилюлиииии! Ай люлилюлиииии! Спаааать положите вы меня….
Тут Ба просыпалась
— Упала?
— Нет, Ба, танцуе.т
— Как упадет, разбуди.
— Ба, почему она должна упасть?
— Она так крутится, что должна упасть. Хрррр… Хрррр…
В Алма-Ате падал зимний снег, именно зимний. Бывает еще осенний и весенний.
Осенний снег- временный, он сразу тает, образуя лужи, слякоть и грязь.
Бывает весенний, он может выпасть, когда расцвели яблони и, заморозив все цветы, благополучно тает через пару часов вместе с надеждой на яблочное изобилие в этом году.
Но есть еще зимний, вечерний, тихий.
Обильный снегопад, который рыхлой шапкой ложится на деревья и под ноги, он не скрипит, когда нет мороза, он глушит все городские звуки, и наступает тишина. В такой снег горожане под вечер любили входить погулять часок.
В такие вечера я, втихаря, пока Ба в объятьях Морфея ждала, когда Роднина упадет со второго этажа Зайцева, быстренько натягивал свитер и куртку, хватал перчатки и, как заправский жулик, медленно поворачивал ключ в замке, в надежде избежать лишних, будящих Ба, звуков и выбегал во двор.
Я вставал на крыльцо и смотрел на фонарь, в свете которого падали хлопья, не снежинки, а именно хлопья, и таких крупных я не видел ни в одном городе, в котором когда-либо побывал зимой.
И тут в звенящей тишине мелькнула мысль — у Ба пирог в духовке, сгорит.
Вторая мысль, решавшая проблему первой, за всю историю у Ба никогда ничего не сгорало ни на плите, ни в духовке.
Вдруг я получаю снежком в голову, и смех моего дворового дружка и подружки звоном разрывает тишину.
— Че так долго?!
— Да Ба усыплял!
И мы с дружком весело начинали кидаться снегом, а подружка хитро-скрюченными пальцами выводила следы зайца на снежной простыне.
Из соседской форточки раздалась мелодия прогноза погоды, она была без слов, но передать ее писменами я не могу, потому передам словами из песни Льва Лещенко:
Я прошу тебя простить,
Как будто птицу в небо отпустить…
В Алма-Ате минус один, ночью минус пять…
Блин, уже десять, надо возвращаться, а то буду слушать, какой я шлемазел еще пару дней.
