Все объяснение Горемыкина со мною оставило во мне самое тяжелое впечатление и только укрепило меня в необходимости так или иначе, но уклониться от участия в составе правительства под его председательством. Наиболее характерным. показался мне его ответ на мое замечание, что проводить в Думе должно свои законопроекты то правительство, которое их подготовляло, так как трудно представить себе, чтобы новый состав мог защищать те предположения, которые могут совершенно не соответствовать его взглядам, начинать же законодательную работу с того, чтобы брать назад то, что внесено, просто неполитично и только в состоянии дискредитировать власть перед новым народным представительством.
С полной невозмутимостью Горемыкин заметил мне, что я просто заблуждаюсь, предполагая, что правительство Гр. Витте подготовило что-либо для новых палат, и что Государственная Дума станет заниматься рассмотрением внесенных ей проектов. «Вот у меня на столе лежит список дел, представленных в Думу, который доставил мне Н. И. Вуич (управляющий делами Совета Министров), – полюбуйтесь им». Список оказался совершенно чистым, ни одного дела в нем предполагалось заняться после открытия Думы, имея в виду, что немало времени уйдет на организационную работу Думы и нового Государственного Совета.
Впоследствии оказалось, что в первые дни по открытии Думы только Министерство Народного Просвещения внесло за подписью П. М. Фон Кауфмана Туркестанского два представления об устройстве прачечной и о ремонте оранжереи при Дерптском университете, послужившие предметом немалых насмешек со стороны ораторов первой Думы.
Но всего характернее было заявление Горемыкина о том, что я просто не в курсе наших внутренних дел, предполагая вообще, что Дума будет заниматься какою-либо работою, для которой нужно взаимодействие ее с правительством. «Она будет заниматься», сказал он, «одной борьбой с правительством и захватом у нее власти, и все дело сведется только к тому, хватит ли у правительства достаточно силы и умения, чтобы состоять власть в тех невероятных условиях, которые созданы этою невероятною чепухою, – управлять страною во время революционного угара какою-то пародиею на западноевропейский парламентаризм».
Его слова оказались пророческими. Провожая меня, он сказал совершенно спокойно: «Вот, если Вы убедите Государя оставить Вас в покое, – Вы увидите скоро во что обратится наша работа, а если Государь, как я надеюсь, убедит Вас, не оставаться в положении завидного созерцателя наших мучений, – тогда нам придется нести вместе наш крест, и я уверен, что не нас одолеют, а мы одолеем, и все скоро поймут, что в таком сумбуре нам просто жить нельзя».
В тот же день я написал письмо Государю о моем возвращении и просил разрешить мне представиться Ему для доклада о результатах моей поездки. Это письмо ушло с утренним фельдъегерем на другой день, т. е. 20-го числа, а уже вечером я получил мое донесение обратно с надписью Государя: «Радуюсь видеть Вас послезавтра 22-го в два часа дня. До скорого свиданья».
В тот же день, то есть 19-го я заехал к Гр. Витте, которого застал за разборкою бумаг перед выездом из Зимнего Дворца и первыми словами его были:
«Перед Вами счастливейший из смертных. Государь не мог мне оказать больший милости, как увольнением меня от каторги, в которой я просто изнывал.
Я уезжаю немедленно заграницу лечиться, ни о чем больше не хочу и слышать и представляю себе, что будет разыгрываться здесь. Ведь вся Россия – сплошной сумасшедший дом, и вся пресловутая передовая интеллигенция не лучше всех». О моей поездке, он меня не хотел и расспрашивать, сказавши только: «В другое время я не знал бы, какую награду просить Государя дать Вам за то, что Вы успели сделать. Ведь Вы достигли совершенно невероятного успеха, а теперь все это пойдет прахом при том сумбуре, который водворится в России. Не Иван же Логгинович управится с этим разбушевавшимся морем».
До моего свидания с Государем я почти никого не видал. Шипов приехал только повидаться со мною на несколько минут и вовсе не говорил со мною ни о чем. Он показался мне особенно озабоченным своим личным положением, так как знал уже от Гр. Витте, что никто из прежних министров не войдет в состав нового кабинета, а на мое сообщение ему, что я предположен снова к занятию поста Министра Финансов, но буду просить Государя освободить меня от этого и даже зная, что Государь о нем очень хорошего мнения позволю себе высказать Ему, что самое простое решение состояло бы в сохранении его на этом месте, на что он также просто сказал, что не думает, чтобы эта комбинация была принята Горемыкиным, но будет счастлив, если Государь убедит меня вернуться в Министерство, где Меня все ждут и за шесть месяцев его управления только и говорили на каждом шагу: «так было при Владимире Николаевиче».
Все свободные минуты за эти два дня я посвятил просмотру газет, чтобы составить себе хоть самое поверхностное представление о том, что делается в России и как определяется преобладающее настроение перед созывом Думы.
