Но тётя, что играла музыку, сказала, чтобы я про себя пел. Слуха у меня нет. Я перестал вслух петь, но не обиделся. Внутри всё равно всё пело. И я пел про себя.
Одна девочка хорошо пела про кузнечика, он был как огуречик и с мухами дружил. Но вот пришла лягушка, прожорливое брюшко, и съела кузнеца. Я слушал и думал: не только у нас в монастыре душевные песни про горькую жизнь поют.
У одной девочки бантики были из очень красивого материала. Не в косички вплетены, а сбоку на головке, и она не задавалась от этого.
Вот наша соседка из старого бинта сделала бантики, прилепила их, как у этой девочки, и с гордым видом ходила по монастырю. Может, у неё не было из чего сделать бантики, только старый бинт и был?.. Ачё выпендривалась тогда?!
Меня, хоть я и без слуха, тоже попросили спеть. Хоть я и без слуха. Я и запел, как мог. Но старался. Про жигана и как он просил шморинских: «Вы бейте, чем хотите, но только не ножом…» А в конце я с дрожью в голосе пропел: «Мне – вечная могила, вам – вечная тюрьма».
Мне сказали, что такие песни не следует петь, неприлично. А почему? Жигана зарезали. Жалко. Лягушка слопала кузнечика. Тоже жалко. А какая разница? Почему здесь прилично, а здесь – нет? А если б какой знаменитый композитор сочинил не про кузнечика, а жигана? Это было б прилично?!
Чай пили, и было много всего на столе. Особенно конфет шоколадных, разных. Я таких за всю свою жизнь не видел. Вкусные, жуть! Из Москвы привезли. Их там много, как у буржуев. Москва буржуинская, что ль?! А мы тянучки у бабок покупали за десять копеек.
Очень захотелось Кольку угостить, пусть такое чудо с братьями попробует. А попросить конфет я не решился, как-то это неинтеллигентно, неприлично. И я стал потихоньку их в карман прятать. Но это заметили и сказали, что так делать нельзя, это неинтеллигентно, неприлично. И я выложил всё на стол. А потом мне сказали, что тебе, мальчик, пора домой идти. Я пошёл, оделся, потом вошёл в комнату, где все были, и сказал:
– До свидания. Можете обыскать, я ничего у вас не взял.
Все замолчали. Стало очень тихо. Даже часы перестали тикать.
Не шли они для меня и сейчас. Стрелки не ползли, и день превратился в длинный-предлинный. Едва вечер наступил.
Но при неблагоприятном развитии событий я приготовился к побегу и запасся необходимым снаряжением, чтобы жить в изгнании, и даже взял книжку «Как выжить в лесу». Но до этого не дошло, и я заснул.
Утро было тихое. Тихо и на улице. А это было плохо, совсем плохо. Как в безветрие отправлять флотилию?
С утра я готовил флотилию к отплытию. Загружал корабли, проверял оснастку и читал молитву. Теперь я молил Боженьку о ниспослании ветра. Своими словами на всякий случай. Свежего ветра, но не штормового, так делают все моряки парусного флота. А я что, хуже?!
Я ждал там, где бурный поток речки впадает в пруд и где на якорях стояла моя флотилия. Якоря настоящие, ручной ковки, из толстой проволоки.
Я стоял, опоясанный ремнём через плечо наискосок, как в кино, солдатским ремнём. И со шпагой. Эфес был сделан из консервной банки, а на ней – рисунки. Издали он смотрелся как настоящий, с гравировкой. Такой эфес надёжно предохранял руку в поединках. Рукоятка шпаги витая, из блестящей медной проволоки.
Я ждал в широченных чёрных шароварах, сшитых ещё весной и ни разу не стиранных, поэтому они блестели, как кожаные.
В белой рубашке с кружевным воротником, на голове шляпа с пером и надписью «Партия – наш рулевой». Перо тетерев подарил, очень красивое, как у мушкетёра. Шляпу сам сделал из плаката. В ремеслухе со стены снял.
А за поясом пистоль (настоящий). Сделал из толстенной трубки, искусно закреплённой на изогнутой рукоятке из дерева, с резьбой и обожжённый на костре. Пистоль был заряжен селитрой с головок спичек, металлическим шариком и забит пыжом от валенка. В ушке *** две спички для надёжности.
Красавицы непременно должны опаздывать. Это всем известно. И я был готов к этому. Даже к тому, что она не придёт: королева не соблаговолит отпустить на столь компрометирующее свидание. А улизнуть в самоволку, да ещё на встречу с монастырским, такая девочка едва ли решится. На этот случай я заготовил на фрегат траурный флаг.
Но он не понадобился.
Она появилась, не заставила себя ждать. На ней было кружевное светлое платьице с бантиками, воланчиками, складочками… Таких я даже в кино не видел. Волосы были распущены, и в них два розовых банта. Она была в чёрных туфельках, белых носочках. А за спиной соломенная шляпка, в руках – светлая сумочка.
Она шла по берегу, солнце освещало её сзади, и казалось, будто она вышла из самого солнца. Из солнца – чудное явление. А может, и правда из солнца? День стал ещё светлее. Хотя он и так был хорош. А с появлением девочки стал ещё лучше.
– Доброе утро, – сказала она. – Я заставила вас ждать?
– Нет.
И я поклонился. Попытался ножками украсить поклон (как в кино мушкетёры делали), но они увязли в песке, пока я её ждал и смотрел, как она шла по берегу из солнца. Пришлось повертеться (так в кино мушкетёры не делают).
Но зато я быстро вылез из песка.