– Жрать хочу.
Я открыл было рот, но ничего не сказал. Так и стоял. А она повторила и улыбнулась.
Я достал из кармана НЗ, завёрнутый в газету три дня назад: чёрный хлеб и огурец. Мы примостились на выступе и любовались заходящим солнышком, оранжевым цветом окрашивающим наш зал. И пировали.
– Вкусно-то как! – улыбнулась девочка. – После такого пира непременно должен быть десерт.
Она вывернула карманы своей шубки и нашла мятную конфетку, но в обёртке. Я ножичком соскоблил обёртку, и у нас был десерт. Вовремя десерт нашёлся, а то я за смолой идти хотел.
– Ау тебя варенье от конфетки осталось.
– Где?
– На губе.
– Вытри, – велела девочка.
Опустила крылья ресниц и подставила личико.
Я знал, если дама подставляет личико, то её непременно надо поцеловать. Так в кино происходит. Но я не знал, как это надо делать в жизни, и боялся поцарапать её своим носом – шершавый он был. Но я всё же, выпятив губы подальше, приблизился к её губам. Она глазки не открывала. Ждала. Но тут сверху загрохотало… Плотину прорвало! Нет, это Шалопай на брюхе сполз к нам, в гости пожаловал.
– Шалопай, – вздохнула она.
Я тоже, но с облегчением – не опозорился, не поцарапал её носом.
На Шалопае была сумка с едой и записка. В записочке мама девочки просила мыть руки перед едой. В сумочке бутерброды с колбасой, сыром, пирожки, солдатская фляжка и плотная бумага квадратиками. И мы продолжили пир втроём. Шалопай благородно отказался от пирожков и хлеба в нашу пользу. А колбасу смял в момент. А мы остальное тоже в момент.
– А что во фляжке? – спросил я.
– Кофе со сливками. Пей.
– Не. Не люблю. Фигня какая-то!
– А ты пробовал?
– Не. Всё равно фигня.
– Попробуй. Вкусно.
И я уступил. И не потому, что дамам надо уступать, как в кино, а потому, что об этом просила девочка Катя.
Она из белых квадратиков плотной бумаги сделала нам стаканчики, и мы пили из них кофе со сливками. Вкусно.
Мы сидели совсем рядом, и я чувствовал тепло её бедра. Наблюдали, как солнце уходило за горизонт, как менялся цвет хрустальной зоны и как тускнели краски.
А Шалопай не мог понять, что это булькает в сосульке-колонне, и лапой пытался поймать то, что там протекало.
А потом начал грызть самую красивую и толстую. И прогрыз… и радовался. Вот тут мы и помыли руки. Как мама девочки велела.
Надо было уходить, темнело быстро. Мы поднялись на крутой берег. Лёд на монастырском пруду чист, и на нём отражались первые звёзды.
– Ты мой мальчик?
– Да.
– А я твоя девочка!
– Да.
– Навсегда.
– Навсегда.
Мы, взявшись за руки, на попах скатились на лёд. И пошли по монастырскому пруду, прямо по звёздам.
Надо было загадать желание, и монастырские звёзды его обязательно исполнили бы. Но они не знали об этом.
– Попало? – спросил я Катю в школе.
– Нет. Просто мама спросила, почему я так поздно пришла.
– А ты?
– Ая сказала: «Мама, я же взрослая… Почти… Чуть-чуть».
– А мама?
– Промолчала. И только платочком глаза вытирала. Я спросила: что ты плачешь? А она: я не плачу, просто что-то в глаза попало.
А летом я подрался из-за Кати. Какая-то подвыпившая шпана лет по восемнадцать начала лапать Катю. И я кинулся на них. Они были много сильнее, но я озверел. А Катя начала кричать и бить их туфелькой. Они испугались и убежали. Мне разбили лицо и порвали новую белую рубашку. Она вытирала кровь платочком с моего лица и причитала совсем как взрослая:
– Потерпи, потерпи… Больно?
Целовала и прижимала к груди, к твёрдым бугорочкам под кофточкой.
От неё пахло свежестью и чем-то таким, что я раньше не чувствовал или не замечал. Таких рук, таких мягких губ, нежной кожи и твёрдых бугорков на груди мне не довелось больше в жизни повстречать. И то, что я испытал тогда, больше не повторилось.
В сентябре её место за партой пустовало. Я невольно смотрел туда. Но она не приходила, её в другую школу перевели, подальше от монастырских.
Потом я уехал из городка. И всё кончилось.
Началась другая жизнь. Пришла молодость. Она была, есть и будет. И другого не могло быть. Это вечно – хорошее и не очень. Но вечно молодо, и я жил в этом.
Вечное небо, вечные луга, и мы, трое шалопаев. А остальное где-то там… Да нам и в голову не приходило где! Где заботы, суета нужная и не нужная, злоба, удовольствия… Где числа, часы, время…. Мы уходили туда, где всего этого и в помине нет. Где день – ночь, зима – лето, осень – весна. Всё едино. Туда, где выцветшее небо и хрустальный воздух, где всё залито солнышком. Оно изливает свет, оно везде в своём прощальном ласковом тепле.
Осень, поздняя осень залита солнцем. Мы лежим на льду старицы и рассматриваем подводный мир.
– Ребят, а там нет законов, – сказал вдруг Слава Осипов.
– Без законов жить нельзя, – серьёзно возразил Юра Орлов.
– Почему? – удивился Слава.
– Наступит анархия, – авторитетно пояснил я.
– Надо жить в согласии с природой, – подытожил Юра.
– Это как? – не понял Слава.
– Слабого сожри. Вот я летом щуку поймал, стал разделывать… Оказалось, она сожрала окуня, а окунь – плотвичку, – сказал я.
– Ты поймал не просто щучку, а сучку-щучку. Только сучка может своих соперниц лопать, – заржал Слава.
– Разве так можно о женщинах? – ужаснулся Юра.