– Я не обо всех, а только о сучках.
– Женщина! Что может быть прекрасней? – вздохнул Юра.
– Смотрите, а рыбки играют чем-то.
– Напальчником.
– С нижнего пальца.
– Юр, это не твой ли б/у?
– Почему мой?
– Старик, тебя же видели здесь с очаровашкой. В кустах обнимались, шалостями занимались.
– Точно его.
– Пошляки. Она совсем не такая.
– Колись.
– Я ей стихи читал, романсы пел. Вы бы видели, как она слушает и смотрит, как в другой мир дверь приоткрывает.
– А потом?
– Она мне из лилий венок сплела. А я встал на колено и целовал ей…
– Что?! – заорали мы со Славой.
– Руки.
– Немытые… Как негигиенично.
– Ну вас, глупые вы, вам не понять деликатного обхождения с девушкой.
– Неужели ничего не было?
– Было, она обнажённой Афродитой вышла из воды, и я прикоснулся к её груди.
– Руками! Лапать стал!
– Полотенцем. Когда вытирал её.
– А потом?
– Суп с котом.
– А ты говоришь, это не твоё… Ну то, что там, у рыбок. Развратник ты, Юра.
– Как твой Руссо, да ещё и Жан, к тому же Жак. Мамзелей жмак.
– До чего же вы глупые. У вас на уме только одно.
– Конечно, у нас… одно. А у вас многие, и все с шестым размером. Минимум.
– Дозвольте глаголить, как сердце прикажет, – сказал Юра.
– Глаголь.
– Посмотрите, как здесь благостно.
– Это как?
– Когда нет времени, когда мы часть всего и всё – часть в тебе.
– Если не смотреть вниз и не видеть, как там трут друг друга, – ухмыльнулся Слава.
– Это не в счёт, это другой мир.
– В нашем хуже, – сказал я.
Мы не стали смотреть в другой мир. Нам было хорошо и в этом. Нам не хотелось и в тот мир, из которого мы пришли. Мы были в мире поздней осени. И не могли ей надышаться, налюбоваться прощальным поклоном красоты, где совсем недавно Юрий читал стихи обнажённой девушке.
– Юра, а какими стихами ты обнажал девушку? Поделись опытом, – попросил Слава.
– А потом и завалил на травушку-муравушку, – сказал я.
– Стихи китайских поэтесс десятого – двенадцатого веков до нашей эры.
Мы тут же превратились в придурков.
– Ну да… – только и промычали.
– А она, знаете, что сказала? Вот и встретились! Стихи и Ока. Она тоже текла здесь три тысячи лет назад, блуждала по пойме. И я блуждала в чьих-то генах. И вот встретились – я, стихи и Ока. Я и китайские поэтессы. А вы – с шестым размером.
– Глубоко… У меня даже внутри всё свело, – вздохнул Слава.
– Это от голода, – сказал я.
– Видишь, даже кишки осознают важность сего события. А в ваших дурацких головах только шестые размеры.
– Так воздадим же должное эпохальному событию, произошедшему в нашей жизни благодаря тысячелетиям и шестым размерам! – воскликнул я.
– Неувязочка. У китаез шестых не бывает, – возразил Слава.
– Зато у нас навалом, – парировал я.
– Давай поклянёмся перед этим чудом тысячелетий… – начал было Юра.
– И шестыми размерами…
– Что всегда будем помнить друг друга. И пусть наши потомки встретятся здесь через три тысячи лет.
И мы поклялись.
Хорошо клясться, когда молод и не можешь представить, что мы можем быть другими.
Мы нашли прекрасное место на берегу старицы – громаднейший ствол ивы – и решили развести костёр.
– Хорошо б что-то откушать, – вздохнул Юра.
– В ногах правды нет. А урчащее брюхо не располагает к высокому. Странно, почему?
– А кого есть будем?
– У кого что есть?
И появились хлеб, яйца, лук, помидорчики и… портвейн «777» из совхоза им. Ленина, с сургучной печатью.
И тут Славка начал трястись, прыгать и кудахтать.
– Батюшки, это он от голода так?
– А может, и снесёт что… – сказал я.
И тут из его дурацкого парусинового плаща и правда вывалилось… яйцо. Большой белый свёрток, на громадное яичко похожий.
– А я уж подумал, что тишины и тысячелетий не выдержал, – ухмыльнулся я.
Мы стали разворачивать белый свёрток… И прогремел взрыв. Мы разбежались. Осипов ржал как осатанелый, глядя на наши перепачканные шутихой рожи.
– Гад ты, Осипов, – сказал я.
– Утопить тебя мало, – согласился Юра.
– А давай и утопим. Весной в Астрахани выловят.
Да и утопили б. Но любопытство подвело: топить-то надо было с яйцом. А нам интересно было, что там…
И мы заставили этого эстрадника самого разворачивать свёрток. Надо ж было так точно свёрток под скорлупу замаскировать. Зараза! Под скорлупой-бумагой оказалась белая материя, под ней – промасленная бумага, а в ней… Мы своим глазам не поверили.
– И где восторг троглодитов? – осклабился Слава.
Какой восторг? Мы не верили происходящему. Уж не очередной ли это подвох? Перед нами окорок кило на три, просоленный, поперчённый, нашпигованный чесноком и чем-то обмазанный. В такое разве можно поверить посреди лугов, забытых в тысячелетиях?! У Юры слюни потекли. А он и не замечал. А я глотал свои. За такое можно и простить размалевание наших изящных личиков шутихой.
– Откуда такое?!
– От соседки, вестимо, – ответил Слава.
Мы не стали задавать нескромные вопросы, за какие такие услуги соседка отвалила такое. Или ещё глубже: «Материальное рождает…» Пусть себе рождает. А у нас будет прекрасный пир. Это точно.
И тысячелетия, поэзия и даже шестые размеры отойдут в сторону. У нас намечается самый настоящий пир среди всего этого великолепия. Среди вечности.