А Ока белым-белым полотном льда выступила из-за поворота среди тёмных берегов и ушла лентой далеко вниз по течению. А когда солнце поднялось и зажгло лёд разноцветьем, всё заискрилось. Мы стояли, подставив лица солнцу, и смотрели на это буйство цвета и света, наслаждались теплом и запахами. А потом развезло, и на обратном пути мы месили холодную жижу. Дороги-то не было – грязь и талый снег. После никто даже не зачихал. А сейчас: тут болит, тут выпало, а тут, наоборот, не выпадает, тут выросло, а тут не растёт.
Осень светлой, тёплой, долгой и сухой не бывает. Чаще небо серое, дожди, солнце редко… Как в жизни. Я и не думал, что доживу до этого. А я дожил. Спасибо судьбе за ещё один прожитый день, несмотря ни на что, спасибо.
У меня ничего не болело. Я прислушался к себе… Нет, ничего… Так не должно было быть, а было. Я умер. А почему я тогда чувствую? Значит, не умер.
Но ведь ничего не болит. Так не должно быть. Чертовщина какая-то. Возможно… А! Я на том свете. Но я не испугался.
Ничего не происходило… Чего пугаться-то? Я осмотрелся и увидел женщину. Она была одета, как под венец собралась. Улыбалась открыто и счастливо. Она пошла ко мне и сейчас накроет волной-телом. Всемилостивейший, спасибо тебе за это – сразу в рай, без чистилища страшного. И тут на грудь мне прыгнул чёрт. Тяжёлый, чёрный. И впился в грудь когтями. От него противно пахло рыбой. Она в чёрта превратилась и в меня впилась. Я испугался, и сердце выскочило прямо в лапы чёрта. Я стал задыхаться, умирать и… проснулся. Кот лежал на груди и месил тесто.
– Страх какой! Кондратий хватит! А как сердце? – ужаснулась Молодость.
– Еле нашёл.
– Ты прогнал своего кота?
– У меня нет кота. Да ещё и чёрного.
– Мистика какая-то! И что с котом?
– Пришлось оставить озорника.
– Правильно. А как в самом деле красавица в кота превратилась, не гнать же её. Негуманно. А какие глаза у неё? То есть у кота?
– Чёрные и громадные. Бездонные.
– Может, приведение?
– Бредни кликуш. Но я с ним разговариваю, и он отвечает. Каждый раз по-разному. Как будто понимает.
– Видишь? А ты – бредни.
Ни хрена хорошего нет в старости, ребята. Вы там как?
За окошком тополь, за окошком ветер. Небесный колокольчик зазвенел. Ветер всё сильнее, тополя шумят тревожно и колокольчик не умолкает, зовёт кого-то.
А может, и вправду они слышат, что я о них думаю, вспоминаю, что они для меня живые. И я их не воспринимаю по-другому.
Я выхожу на балкон, чтобы послушать колокольчик. А если повезёт, то и понять, о чём он рассказывает. Тополя гнутся под ветром, колокольчик не умолкает, темно. И луна. Она цветная. Красная, синяя, жёлтая, голубая, оранжевая, изумрудная – всякая, только чёрного цвета нет. И большая.
Это ребята посылают мне сигнал, радуются, что я их помню живыми. А какие они для меня? Только живые. И навсегда. Я радуюсь вместе с ними. И пусть это букет закрыл луну. Оттого она и цветная. Всё равно здорово – разноцветная луна!
Но вот всё потемнело. Кому-то не нравится цветная луна…
На меня упала капелька. Уж не заплакал ли кто там? Я смотрю… Сбоку и выше сидит девушка в белом на стульчике, и капелька оттуда. Это она пролила слёзки – ей стало жалко разноцветную луну. Тёмная сила тучки проглотила луну, и девушка плачет.
Девушка раскачивается на стульчике, глядит в небо и плачет. Мне тоже жалко праздничную луну. И девушку – упасть может. Я ничем не могу помочь ни луне, ни девушке. А девушка ещё пролила слёзки. Но вот туча ушла и увела за собой разноцветную луну. И она стала обыкновенной, но сделалось светлее. И видно, что на тополе застрял стульчик (выкинул кто). На нём белый тюль, похожий надевушку в белом. А слёзки-дождинки – это плакала тучка, ей тоже было жалко разноцветную луну. Но что поделаешь, тучка должна была увести за собой разноцветную луну. И увела. Вот она и не цветная стала. А такая, какой должна быть. Букет на месте, и колокольчик перестал звонить. Тихо. Луна. Всё застыло.
Она была бледным видением на подушке.
Хорошо-то как, сказала она. И ничего не болит. Просто слабость. Голос у неё был какой-то детский.
И это впервые за время болезни. Такое долгое. Но внутри у меня что-то ёкнуло и сжалось.
Она улыбалась.
Я гладил её руки.
– Тебе что-нибудь надо? – спросил я.
– Да.
– Что?
– Поговори со мной. Мне хорошо.
Я протянул колечко. Обручальное. В глазах у ней блеснуло. Но она сдержалась, личико у ней просветлело. И она стала не бледным видением, а молодой.
– Шестьдесят лет с хвостиком мы вместе. И мне это было безразлично. Миг, как и не было. А сейчас я обручаюсь с тобой на вечность. – сказала она. И я надел ей колечко.
Кто-то или что-то бежало по воде затона, в белой коротенькой рубашонке, по лунной дорожке. Глюки? Сон? Или нечистая?
Такого не бывает и быть не может. Но оно бежало, и брызги разлетались в лунном свете звёздочками. Такого не могло быть. Плыть, но не бежать, но это бежало по воде всё ближе и ближе. И выскочила рядом со мной.
– Привет, – сказала ты.
– Ага, – сказал я.
– Давай искупаемся, – сказала ты.
– Я не умею бегать по воде, – ответил я.
– А мы плавать будем.
– А чего не попробовать, раз она по воде бегает.