Ничего не было, ничего не предвещало, и вдруг она впереди него появилась. Идёт, пританцовывая, сумочкой помахивает. Но как идёт, как головку держит, плечики, какая фигурка! Радостная, весёлая. Красота с небес, что ли, пришла? Луч света в тёмном царстве быта. И что-то внутри случилось, озарило что-то. Всё исчезло, только она осталась. И Юрий полетел к ней. Долетел… почти… Но споткнулся, упал на неё, в падении сорвал юбчонку вместе с трусиками с её самой совершенной в мире попочки и получил страшенный удар по лицу шпилькой на её изящной ножке. Кровь залила лицо Юры, юбчонку, трусики и даже совершенную попочку.
– Дурак, что ли?!
– Я… я… я… – то ли икал, то ли рыдал Юрий.
Скорее рыдал. Посреди улицы сидел Юрий, обмотанный окровавленной юбчонкой. А рядом, как положено, полуобнажённая богиня красоты. Красота обняла Юрия и старалась успокоить. Пахло пылью, цветами и кровью. Красота снизошла на Юрия, прикоснулась к нему и оставила на лице память о прекрасном на всю его жизнь.
И опять красота прикоснулась и обнимала тишиной, в которой застыла навечно.
Красота зазвучала… Пиано, жалобно так… Запердела. Или кто-то из нас, от голода.
Может, это Юрий от переживаний? Но все стали смотреть на меня. Я-то тут при чём? Звук всё равно продолжался, и до нас дошло: это ножка сигнал подаёт, что готова! Через разрезы сок с паром пошёл. Какой же прелестный звук… Нет, божественный.
И мы, забросив сочинительство, ляжку кинули на угли, чтобы поджарилась до корочки. Это было прекрасное завершение симфонии тишины. И мы на лугах, среди неба приступили к бурному выражению восторга от созданного произведения. Мясо было прекрасно. И наши челюсти аплодировали тому, кто подготовил эту ножку к финалу.
– Друзья, мы брюхом осветим здоровье бабы Аграфены.
И мы выпили за её здоровье.
– Надо выпить за внучку или за прапраправнучку бабы Аграфены, – предложил Слава.
– А этот зверь откель? – спросил Юра.
– Артистка московская в гости пожаловала. Правда, у неё с дикцией фикция, но красива, спору нет. Всех очаровала, обласкала, никого из соседских богатырей не отвергла.
– И тебя?
– До меня только очередь дошла, а тут жёны богатырей как нагрянут к ней и окромсали роскошные волосы лесенкой, да ещё и надругались – сапожным кремом вонючим голову вымазали.
– Модерн.
– Авангард.
– Вот она срочно в Москву и сбежала.
– Голову мыть?
– Может, на съёмки очередного творения. Такого в кино ещё не было. Правду жизни казать. А ножку, что для режиссёра готовили, забыла.
– Ужас! Какая потеря для передового изькуйства.
– До того ль, голубчик, было в мягких закутках у нас: то соседям надо дать, то от соседок жизнь спасать.
– Слава, от всего нашего коллектива прими искреннее соболезнование. Какой пассан, одного тебя обошла, не одарила.
– Зато ничем не наградила.
– Да… да!
– Красота – страшная сила: и мир спасает, и в ад толкает.
– Соседские мужики принесены в жертву. Но такой красоте.
– Если где-то что-то убудет, то где-то что-то прибудет, сказал товарищ Михайло Ломоносов. Так выпьем за Михайло и за науку.
– Мы зубоскалим, валяем дурака, а ведь то, что сейчас происходит, праздник, он останется навсегда, и когда мы уйдём и нас не станет, праздник останется для других, праздник, который будет вечно, – сказал Юра.
Мы замолчали и сдвинули бокалы. И вверх, в голубое сияние земли с дымом костра поднималась: «Гори, гори, моя звезда…» Романс в тишине лугов был слышен далеко. Его разносил дым костра. А ещё на светлом небе зажглась, горела звезда. Она тоже слушала романс.
– Звезда Михаила Юрьевича Лермонтова. Она тоже слушает и посылает нам привет своим светом. Гори, гори, звезда Михаила Юрьевича.
А когда стемнело, мы пошли по звёздам, они отражались на льду старицы, и стояла такая тишина, что слышно было наше дыхание. Хотя мы старались дышать еле-еле.
И я не мог вспомнить, с кем я так же шёл по звёздам.
Можно было придумать себе судьбу и попросить у звёзд её исполнения. Но они были глупые и не попросили, не загадали. Так и прожили, как пришлось.
– А вы вспоминаете то время? – спросила Молодость.
– Не с кем.
– А ты вспоминай со мной. Мне интересно. Я живо их представляю, им там будет приятно. Если там, конечно, может быть приятно. Кто знает, есть ли что там? Но все надеются.
А пока мы здесь. Когда вспоминаешь детали, цвета, запахи, звуки, всё возвращается, и начинаешь жить, как тогда. Или почти как тогда. Это не прошлое, это настоящее.
Юра, помнишь, как ты говорил, что даже после армии ребята уже не те, не такие, не как мы? А разницы в годах-то нет. И не могли мы тогда представить, что тоже будем такими. Мы молоды и будем такими. А остальные – другие люди.
Даже болели… Да и не болели мы, так, по мелочам. А помнишь, как мы, словно чокнутые, на Оку в апреле потащились? Смотреть, как лёд поднялся, треснул. По-утреннему дошли хорошо.