Ну, так вперёд. И мы рванули. Фрицы просто проспали наш удар — мало того, что ночью, так ещё и с тыла — и мы проломили их порядки, как носорог ломает тростник. Но самое весёлое началось при прохождении ничейной земли. Мы снова шли перекатами, прикрывая друг друга, а нам вслед били фрицы из всего, что у них было. А мы продолжали рваться вперёд, отстреливаясь почти не глядя куда — просто в их сторону. Теряли людей, но рвались…
Я перекатывался со всеми, расходуя, не жалея уже последние патроны к привычной Мосинке. Бил по дульным вспышкам, не надеясь попасть. Просвистит пуля у какого-то фрица над головой, дёрнется он, сбив себе прицел и не попав в кого-то из наших — уже хорошо. Некогда выцеливать. Некогда задерживаться. Вперёд! Вперёд!! Вперёд!!!
Я продолжал идти — плевать, что с каждым выстрелом винтовочный приклад кувалдой бьёт в простреленное плечо. Плевать, что подсумок уже пуст и в Мосинку дослана последняя обойма. Вперёд!
И когда мне от души прилетело в бедро — я упал и, в горячке не обратив внимания на новую дырку — не первая — продолжил идти. Только замедлился, но всё равно шёл.
А потом прилетело опять — теперь уже в грудь. На последнем метре пути, на прощание. И я рухнул уже в наш окоп, перевалившись через бруствер.
Боль? Её не было. Я уже перестал чувствовать. Я только сказал склонившемуся ко мне бойцу:
— Сообщи в Особый отдел… У меня документация Особого отдела 113-й дивизии… Пока я жив ещё…
Меня перевязали. И я тупо сидел, привалившись к стенке окопа, понимая, что эти повязки меня не спасут — они просто чуть отсрочат уход. И я просто ждал с болтающимся на сгибе левого локтя трофейным ранцем с документами, со свёрнутым Знаменем в левой же руке и не выпуская Мосинку из правой.
Спустя какое-то время в поле моего зрения появился человек. Я уже не мог его толком рассмотреть — просто кто-то в фуражке… И я никак не мог понять то, что он мне говорил — слова проходили через уши, как через вату… Я смог только прохрипеть:
— Назовите себя…
— Батальонный комиссар Киреев, — ответил человек в фуражке.
Это я разобрал… И, в ответ, снова захрипел, прерываясь и кашляя кровью из простреленного лёгкого:
— Товарищ… Батальонный комиссар… Разрешите передать для хранения… документацию Особого отдела… 113-й стрелковой… дивизии… включая Журнал боевых… действий Особого отдела… а также Журнал боевых действий… 113-й стрелковой дивизии… Также разрешите… передать вам… Боевое Знамя… 113-й стрелковой дивизии… Временно… исполняющий… должность… начальника… Особого… отдела… 113-й… стрелковой… дивизии… младший… сержант… Пряхин… Доклад… закончил…
Чувствую, как из моей руки принимают свёрнутое Знамя и ранец с документацией… Чувствую, что улыбаюсь… Кажется вижу, как батальонный комиссар выпрямляется, принимает строевую стойку и вскидывает руку к фуражке в воинском приветствии… И валюсь на дно окопа. Я знаю — я сделал всё, что мог. Теперь — можно идти…
Мир вдруг суживается до микроскопической точки, из которой передо мной раскручивается воронка Света… И снова та же давешняя мысль: «Всё.»
[1]Steh auf, du verdammter russische schwein! —
[2]
[3]
[4] Данке шён/
[5]
[6]
[7]
[8]
[9]
[10]
[13]
[14]
[15]
[16]
[17]