После собрания Мартин и Бошевский направились в машинный зал. В ста шагах от входа между маленькими участками хлопка, разбросанными здесь и там, длинноносый усатый крестьянин средних лет, склонившись над плугом, пахал жнивье. Немного дальше еще несколько крестьян понукали волов длинными палками, чтоб пошевеливались живей, не ленились тащить плуг. Заметив Дамьяна и Мартина, работавший ближе всех крестьянин остановил волов, выпрямился и, как бы решившись на что-то, направился к ним тяжелой, неуклюжей походкой. Он приближался, держа в руке палку, и буквально впился в них глазами. В этом взгляде было столько испепеляющей злобы и горечи, что Мартин и Бошевский невольно остановились. Они ждали. Крестьянин встал перед ними и принялся рассматривать их с головы до ног, как неведомых чудищ. Лицо его почернело от гнева. Потом вдруг тяжело вздохнул, словно освобождаясь от непосильной тяжести, крепко вытер ладонью лицо, тряхнул головой:
— Доведется ли нам жать то, что сейчас посеем, не напрасно ли мучаются крестьяне на пашне? А? Чего молчите?
Мартин смотрел на рассерженного пахаря, на его глаза, полные горечи и надежды собрать хотя бы еще один, последний урожай с этого клочка земли. Размеренно, подбирая слова, ответил:
— Соберешь, не беспокойся, наша стройка — дело нелегкое, не скоро управимся. Народный комитет оповестит, когда придет время… А скажи-ка, прокармливает тебя землица?
— Эта нет, но у меня есть еще полоска возле села… А прокармливала бы, если б не сдирали налог — с каждого полгектара по двести кило пшеницы, риса или чего другого, что есть. Поросенка и того, бывает, приходится напополам делить, вот что я тебе скажу, господин хороший! Берут, как будто это ихнее, как будто они пахали и сеяли!
— Да берут-то они за деньги, а не задаром! — резко вмешался в разговор геодезист. — И рабочим нужен хлеб. Ни один человек без хлеба не проживет.
— А ты паши землю, как это делаем мы, крестьяне! И не отнимай у других! Платят, говоришь? А сколько? Грабеж это. Да еще ссылаются на новую власть… Разве новая власть такая?
— Кто же у тебя отнимает? Скажи, кто? — закричал Дамьян. — И мы работаем, и мы все силы отдаем! Я тоже из здешних мест, знаю, у кого лишнее, а кто гол как сокол. Так что попусту не бранись. Думай, что говоришь!
— Мы знаем цену земле, не беспокойся, все подсчитали, — добавил Мартин. — Ведь то, что мы здесь день и ночь строим, принесет большие доходы этому краю, много денег, миллиарды, запомни это!
— А кому? Конечно, не крестьянам! У нас всегда только забирают, никто нам ничего не дает…
— Наше дело выгодно всем, брат, всем людям этого края. Построим новые заводы, откроем новые шахты, и у тебя в доме будет электрический свет, без коптилок станешь жить. Я тебе это говорю не для утешения, а потому что так действительно будет.
Крестьянин пожал плечами, нахмурился, сел на кучу земли, глубоко вздохнул и тупо уставился на палку, которую все еще держал в руках, всем своим видом показывая, что не верит Мартину, что бы тот ни говорил. Но вдруг его лицо озарилось слабой улыбкой, и он спросил:
— Послушай, уж не ты ли тот Мартин, о котором говорят во всей округе, неужели у нас будут хлеб и деньги?.. Не знаю, как будет, только никто не верит твоим обещаниям.
— Будет и то, и другое: и хлеб, и деньги. Будут деньги — и хлеб можно купить без труда.
— А мы, крестьяне, знаем, в войну тоже были деньги, только на них нельзя было купить хлеба. Да и сейчас нет хлеба. Нет его у крестьян. Неужели не знаете?!
— Я же тебя не обманываю, — убежденно заговорил Бошевский, — я тоже из здешних краев. Зачем мне своих земляков обманывать? Обманом ничего не достигнешь.
— Я тоже так думаю. Крестьяне тоже смекают что к чему, а не только вы, ученые люди…
— Смекают, конечно, смекают! Никто не спорит с этим. А ты, товарищ, не беспокойся, не мучай себя, все будет в порядке.
— А что через год я буду пахать? Как прокормлю себя?.. — Он резко поднялся и, не дождавшись ответа, вдруг побежал прочь, потом остановился, повернулся к Мартину и Бошевскому и что-то прошептал, неслышно шевеля губами. Лицо его искривилось, плечи опустились, весь он согнулся, как будто на плечи ему взвалили непосильную ношу, и, сокрушенный горем, побрел, шатаясь, к своим волам.
