Поздней осенью дни стояли дождливые, лишь изредка выпадала солнечная погода. Наступила зима, но снега нет, льют дожди. Бесконечные, несносные. Земля раскисла, ждет солнца, и оно все чаще пригревает ее блеклыми лучами. Земля вздулась, как тесто, ни пройти ни проехать. Пока земля не подсохнет, рабочие со стройки, получив отпуск, разъехались по домам. В поселке осталось совсем мало людей, это главным образом рабочие из мастерских, сварщики, слесари-инструментальщики, занятые подготовкой работ в новом сезоне. Весна здесь наступает рано — уже во второй половине января начинает буйно цвести гранат, кизил, зеленеет душистая лаванда. Небо становится голубым и необозримым. Человеку хочется взвиться в его просторы, проникнуть в недосягаемые высоты голубого великолепия, покориться его очарованию и капризам. Вот в такой солнечный январский день отправился в свое село старый печалбар Марко Пайковский в праздничных, украшенных черным шнуром белых бечвах из толстого сукна, сотканного на старом ткацком станке, на котором когда-то ткала его мать, а сейчас орудует челноком и навоем его жена — Марковна.
— Не беспокойся, товарищ Мартин, доберусь, — говорил Пайковский. — Стар я, но не очень. Эта наша зима, а на самом-то деле весна, в моем селе необыкновенно красивая, доложу тебе по чести. Дома и стены помогают, а если надо, то я и мертвый буду любоваться нашей красотищей… Надо ехать, дела у меня там есть.
— Какие еще дела, Марко? Отдохни лучше. Для того и отпускаем тебя домой. И потом, что значит — мертвый будешь любоваться? Что это с тобой? Разве мертвые могут любоваться?
— Представь себе, могут! Поразмысли, ты человек ученый…
— Что же, человек должен умирать со спокойной душой, потому что был человеком.
— И то правда, но гробница должна быть такой, чтобы он и мертвый мог все видеть и слышать. Вот чего я хочу. Знаешь ведь как… Нелегко уходить с этого света.
Мартин хмыкнул и долго тряс его руку.
— Я напишу тебе, товарищ директор, приготовлю для тебя кое-что интересное. Как-нибудь приедешь ко мне в село, это недалеко отсюда. Ну, до свидания, низкий всем вам поклон.
Пайковский взобрался на лошадь, откинулся в самодельном седле, натянул поводья и намотал их на переднюю луку, из серой мешковины достал тамбуру. Струны зазвенели, он тронул коня и запел.
— Будьте здоровы! — крикнул он и продолжил свою песню.
Душа человек этот Марко, трудолюбивый, добродушный, в его сердце нет места злобе. Он любого может расшевелить, развеселить, обнадежить… — размышлял Мартин, возвращаясь в свой барак. Но что же он все-таки имел в виду, когда сказал, что и мертвый человек все видит? Любит он пофилософствовать, такая уж натура.
В сумерках январского вечера, овеянного очарованием ранней южной весны, когда отблески заходящего солнца вспыхивают на черепичных крышах, Пайковский добрался до Нагоричан. Село это стиснуто узким пространством крошечной долины, впритык стоят дома с тесными дворами, маленькими фруктовыми садиками и клочками пахотной земли. Северная сторона села как будто спит вечным сном, без солнечных лучей, без жизни. А на солнечной стороне растет лес: каштан, дуб, бук, сосна, можжевельник, на крутых склонах горы раскинулись пастбища. Это заброшенное село разделило судьбу всего здешнего края. Приходили и уходили завоеватели, грабили, уводили скот. Были здесь и турецкие захватчики, но недолго. Вот из такого села был родом Пайковский.
Радостно встретила его жена, статная чернобровая красавица с серыми раскосыми глазами. Детей у них не было, и Марковна была предана мужу до самозабвения, считала его самым добрым человеком на свете. Когда Пайковский уезжал на заработки, от тоски по неродившимся детям она порой напивалась до потери сознания, а возвращению мужа радовалась как ребенок, старалась во всем ему угодить, часами глядела на него, слушала его песни, готовила кофе, приносила раскаленный уголек в щипцах для раскуривания трубки.
— Эх, Марковна, женушка моя распрекрасная, — говаривал он. — Ни перед кем не стыдно появиться с тобой, даже перед учеными людьми. Не променяю тебя на всех женщин в нашем вилайете[9].
— Только лучше б ты взял такую, — отвечала она, — которая бы тебе детей народила, чтоб была утеха в старости.
— Не говори так, Марковна! Перестань, прошу тебя! Помнишь мою любимую песню, задушевную мою? А? Ту, в которой поется, что нет детей у красавицы жены, у позднего ягненка век короткий…
И он запевал, откинув голову назад и высоко подняв брови. В песне звучала тоска, что не дал ему бог детей, что никого он не оставит после себя, что имя его будет позабыто.
— Как знать, а может, кто-нибудь и помянет нас, дорогая Марковна, жена моя распрекрасная! Все село и вся округа заговорит о Марко. Да и Белград меня знает! Ты ведь была там у меня. Кто только не заходил в тот подвальчик, кто только не пробовал мои закуски!
— Соседи будут вспоминать нас неделю-другую после смерти. У кого есть дети, внуки, того помнят…
— Подожди, все будут говорить обо мне и о тебе. Я, Марко, знаю, почему так будет. Сделает Марко такое, до чего никто никогда не додумался.
