— Смотри-ка на него, поучай лучше свою жену, а не нас! — кричит бородатый крестьянин, не снявший бараньей шапки, хотя солнце уже печет немилосердно. — Знаем мы, чего вам надо! И мы можем кое-что, руки-ноги у нас не отсохли. Вот они, наши крестьянские кулаки!
Толпа зашумела, задвигалась. Самые озлобленные выкрикивают ругательства, угрозы и тут же прячутся за спины. Другие их одергивают, начинается перебранка между теми, кто понял, что озеро принесет всем благо, и теми, кто не может оторваться от своих клочков земли и прогнивших лачуг.
К столу подходит Махмуд, он кажется сейчас еще более худым и высоким. Схватившись руками, как клещами, за край стола возле Наума и глядя прямо в лицо тем, кто только что выкрикивал слова ненависти, он говорит спокойно, как будто его это нисколько не задело:
— Послушайте, товарищи, мужчины и женщины, где бы вы ни жили — в селе или в городе, я скажу вам то, что есть на самом деле, без хитростей. Вот я приехал из Белграда, из Управления планирования и проектирования, чтобы осмотреть строительство, поговорить с вами, рассказать вам, что по нашему требованию для крестьян, которые переселяются из тех мест, где разольется озеро, будут построены дома, каких нет ни в одном селе во всей нашей стране. Послушайте меня, поймите, в новых домах вам лучше будет жить. Рядом пастбища, в доме электрический свет, да и земли больше, чем сейчас.
— Горной земли, на которой хлеб не вызревает… Такую ты нам землю предлагаешь?! Мы-то знаем, где хлеб растить. Сам живи там, паши, сей, ломай себе шею!
— Выматывай из Белграда!
— Ты земли не нюхал, мотыги в руках не держал, а учишь крестьян, как жить. Сам как сыр в масле катаешься, живешь в городе, одет по-господски, а нам мозги солишь! Думаешь, мы, крестьяне, ничегошеньки не видим. Нет, и у нас есть глаза!
— Есть, кто говорит, что нет, — так же спокойно отвечает Махмуд. — Для вашего блага строим, для ваших же глаз, для детей ваших…
— Правильно! — подхватывают голоса. — Видишь, из Белграда приехал человек, чтобы нам все объяснить, поговорить с нами.
— Во время войны крестьянин был нам и друг, и кормилец, — продолжает Махмуд. — Он был вместе с рабочими, делил с ними и горе и радость. Мы хотим, чтобы электрический свет был не только в городах, но и в селах, и вот здесь у вас.
— Тогда вас кормил и сейчас кормит, а вы ему по шее.
— Говорят и так и эдак, а лошадей у нас забирают! Дети на себе тащили хлеб с поля… Вы и их мучите, — все еще слышатся, как из подземелья, хриплые выкрики.
— Пусть вначале проведут свет в наши дома! — вступают новые голоса. — Сперва нам, а уж потом в рудники и в шахту. А то из других сел насмехаются над нами за то, что нас прогоняют из собственных домов.
— Я вам обещаю, — Биедич поднимается на цыпочки и еще больше нависает над столом, лицо его светлеет, как и площадь, с которой постепенно расходятся люди. — Не только я, но и товарищи из Народного комитета тоже обещают. Вот товарищ Наум, видите его? Первая линия электропередач будет проведена в ваши села и в рудник, что по соседству. Хотите поступить на работу — пожалуйста, можете не заниматься землепашеством.
— Мы и без света жили, а вот без хлеба не проживешь. Нет без него жизни. Небось был на войне, знаешь, что такое хлеб. Хлеб — это жизнь.
Словесная перепалка еще продолжается, в ней одобрение и злоба, надежда и горечь, но слившиеся голоса людей уже напоминают шум далекой реки, бурлящей и пенящейся на перекатах.
Стоит облачная ночь. Над долиной сгрудились и нависли черные, тяжелые облака. Уже перевалило за полночь, с кухни уже не доносилось звяканья алюминиевых мисок и котлов, не слышно было разговоров о закупках продуктов и стариковской суеты Марко, спешащего поскорее отпустить по домам своих помощников-парней из ближнего села. Все стихло. В комнате у Мартина догорает керосиновая лампа, фитиль моргает, коптит и постреливает. Крстаничин спит сном смертельно усталого человека, ему снятся кошмарные сны: озлобленные горластые крестьяне с подкрученными усами, в высоких бараньих шапках и в белых домотканых штанах набрасываются на него, хотят убить.
«Ты виноват во всем этом, в погибели земли нашей, которая нас кормила… Ты!»
«Говори, чем мы детей накормим? Как будем жить?»
«Эй ты, злодей! Со света нас сживаешь, живыми в гроб вгоняешь? Мы еще не мертвые!»
«Нагнал сюда чужаков, а они всю нашу землю затоптали своими ножищами. Дьяволу продал землицу нашу…»
«Видишь нож? Посмотри хорошенько! Вот им тебя и прикончим!»
А он во сне скрючивается под одеялом, со стоном бормочет какие-то неясные слова, осторожно высовывает из-под одеяла руку, тянется к столу, будто хочет схватить тяжелый кусок руды темно-желтого цвета с красными прожилками, который нашли у входа в водосборный туннель.
