Старик еще ниже опустил голову, все его существо охватило беспредельное отчаяние, оно клокотало, разрывало его на части, руки старика затряслись, он не ответил, а опустился на землю, вцепился в нее.
— Лучше живым в могилу, — бормотал он. — Неужели мне суждено еще жить?..
Удивленный такой встречей, директор Управления, а это был именно он, постоял минутку, наблюдая за стариком. Он уже понял, что перед ним собственник этой развалюхи, что это постоялый двор и трактир. И зашагал дальше, вспоминая новую дорогу и письма Мартина, в которых тот просил прислать, помимо всего прочего, каток для строительства дороги… Увидев, что из широко открытых дверей одного из бараков валит дым, Биедич подошел, заглянул внутрь и увидел поваров.
— Скажите, товарищи, где найти директора строительства?
— Пройдите немного дальше, посмотрите вон там, за тем бараком, — ответил Марко, но по одежде понял, что это гость необычный, и с любопытством спросил:
— Вы, наверное, из Белграда? Приехали посмотреть, как тут у нас? Что же не зайдете на кухню и в столовую?
— Придет время — зайду, — сказал приезжий и быстро зашагал к предпоследнему бараку, где была канцелярия и комната Мартина.
Мартина он не застал, потому что тот сразу же, как кончился дождь, отправился на объекты и до самого вечера пропадал на площадке, предназначенной для монтажа турбин, и в машинном зале, который уже бетонировали.
Когда на горизонте последние солнечные лучи прожаривали порыжевшие рваные облака, Мартин вернулся в канцелярию. Распахнув дверь, он увидел за столом Махмуда Биедича, тот сидел в расстегнутой рубахе, пиджак был переброшен через спинку стула, а новое зимнее пальто пепельного цвета висело на вешалке рядом с его вытертой курткой. Мартин застыл на пороге. А директор Управления стал медленно подниматься со стула, меряя взглядом Мартина. Взгляды их скрестились. Крстаничин смертельно побледнел, густые брови сдвинулись, собрались в два грозных узла. Он стоял и в упор смотрел на Биедича, и тот опустил глаза. Мартин с трудом овладел собой, подошел к гостю поближе и наконец заговорил:
— После двух с половиной лет вижу тебя здесь. Чудно все это, Биедич. Не следовало тебе и сейчас приезжать. Мне было бы стыдно на твоем месте быть директором Управления и впервые появиться на таком важном объекте спустя два с половиной года после начала работ.
— Но ты не спрашиваешь, мог ли я, было ли у меня время для этого.
— Как не быть, было. Но по-твоему, пусть другие бьются головой об стену, а ты лучше отсидишься в своем кабинете. И ты, и многие другие, что подхалимничают перед тобой. Даже ответа на письма приходится ждать по нескольку месяцев. Трудно тебе и твоей административной службе написать несколько слов? У бога дни крадете, а времени не напасетесь.
— А что писать? Что, Мартин? И мы ждем решений свыше, и нам приходится ждать, чтобы получить то, что просим. Какой толк от пустой переписки?
— Толка нет, а может быть, есть. Ведь если ты мне напишешь, что у вас нет ни одного грузовика, не можете получить, тогда я хоть сам буду думать, что предпринять. Ты даже представить не можешь, сколько людей здесь кормятся тем, что привозят нам продукты на ослах и лошадях… А почему вы мне не поможете кадрами? Может ли один человек быть одновременно и главным инженером, и директором, и снабженцем, и богом, и чертом?..
— Ты же знаешь, Мартин, — примирительно начал Биедич, — какими кадрами мы располагаем. Где у нас инженеры-строители и какие они?
— Да они просто не хотят уезжать из Белграда! Сидят в тепле, переливают из пустого в порожнее. Зачем им мотаться по стройкам?
— В канцеляриях тоже нужны работники. Разве я могу всех послать на стройки?
— Тогда прогони их, зачем в Управлении столько инженеров? Какая там польза от них? А если они никудышные, зачем их держать в таком важном учреждении? Решай сам, наконец, что с ними делать, не жди, что они покаются и станут лучше.
— Легко решить, труднее привлечь их на свою сторону, заставить работать, как надо, научить быть полезными обществу.
— Но они не школьники, не двадцатилетние студенты. Каждому из них больше сорока, и если тебе, Махмуд, удастся их перевоспитать, тогда можешь плюнуть мне в лицо. Они уже сформировались, даже простых чиновников ты из них не сможешь сделать! Но все равно пошли ко мне кого-нибудь из них, я с ним справлюсь. А замечу, что занимается разными махинациями и вообще не тем, чем нужно, — шею сверну, да и рабочие спуску не дадут.
— Пока ты заметишь, они тебе всю работу дезорганизуют, и весь твой труд и труд сотен людей полетит к черту. А у меня на шее не только это строительство, много еще других. Куда надо ехать в первую очередь? Ну-ка реши сам.
— Ты сегодня увидел, Махмуд, мотыгой и лопатой тоже можно многое сделать, если заниматься работой, а не болтовней и разными оправданиями. Обюрократился ты, оторвался от практики. Когда человек спрячется в четырех стенах, то начинает думать как канцелярист, а самомнение его растет вместе с подбородком и животом.
