— Батюшка, ты здесь? Эй, отзовись! — звали люди, высматривая его в бегущей толпе.
— Да он удрал! Испугалась ворона!
— Не пошел с нами! Трус! А бает, что всегда с нами.
— Старая лиса — вот он кто. Он тоже народ обманывает.
Приблизившись к баракам, толпа стала бесноваться еще пуще, самые отчаянные бросали камни, вытаскивали из-за пояса ножи. Содрав с головы платки, всклокоченные женщины выкрикивали проклятия, дети свистели и улюлюкали.
— Выпустите арестованных крестьян! Невинных людей посадили за решетку! Подыхают в застенках…
— Из-за Петко их упекли в каталажку! Они не виноваты! За что их арестовали?
— Люди не виноваты, если у них нет столько жита, сколько вы требуете…
— И шерсть забираете, и жир, и сыр… Все!
— И душу нашу хотите отнять!
— Забираете чужое, грабите, а народ гоните в лес жить!
— Наши страдания падут на ваши головы!
— До смерти не забудем всего, что вы здесь натворили! И дети наши будут помнить!
— Мы крестьяне, мы люди, а не скотина! Где Мартин? Где этот сукин сын?
— Кто его сюда послал? Убирался бы в свое село, туда, где родился. Пусть бы там бесчинствовал!
— Там бы его быстро кокнули, там знают, что он за птица…
— Был бы хороший человек, так жену и детей с собой бы привез! А то крутится возле чужих жен, знаем мы эти штучки. Креста на нем нет!
— Вон он! Вон он!
— Бейте его камнями! Сперва его! — нахлобучивая шапку на глаза, орал крестьянин в черных бечвах и белом джемадане. — Бей убийцу! Бей Мартина!
Оставшиеся на стройке рабочие шли навстречу толпе с кирками и лопатами, сторожа — с ружьями. Впереди был Мартин, с непокрытой головой, в старых штанах и футболке. Рядом с ним Радивое и Бошевский, они старались заслонить Мартина. И Пайковский в белом фартуке и белом колпаке, не понимая, что случилось, не зная, что бы такое сказать людям, бежал вслед за всеми, но поглядывал, как бы какой-нибудь камень не угодил ему в голову.
— Стреляйте вверх! — кричал инженер. — Поверх голов стреляйте! Не то еще убьете кого-нибудь!
Камни падали на крыши бараков, пробивали тонкий рубероид, звенела посуда на кухне. Крестьяне кидали, не выбирая цели, — в окна, двери бараков, в рабочих, которые шли впереди. Но вот толпа нападающих дрогнула и раскололась на две части, люди стали разбегаться, одни прятались за деревьями, другие мчались к новой дороге. Женщины метались, обезумев от страха, плакали отставшие дети.
— Эй, ребятки, подождите, остановитесь! Не бегите! — кричал Марко. — Вы не виноваты… Это ведь взрослые, это они восстали против нас и против самих себя. Никто вас не тронет, ребятки… Дядя Марко угостит вас вкусным супом.
Он подошел к плакавшему мальчику, стал гладить его по голове и вытирать платком его заплаканное личико.
— Это пьяный сброд, — сказал Мартин Бошевскому — Сегодня день поминовения усопших. Накачались вином да ракией…
— Оказывается, они мастера бросать камни. Ну что ты скажешь? — ворчал Радивое, потирая правое плечо. — Мне вон куда попали камнем. Чуть руку не отшибли.
— Да, пьяный человек хуже сумасшедшего, — с жалостью глядя на Радивое, заметил Мата Бисерин. — Но дело не в этом, просто им социализм не по душе, а мы им не объяснили, что это такое. Честно говоря, товарищ Радивое, сам я тоже не очень понимаю это слово. Не шибко я, братцы, грамотен…
Когда грохнули выстрелы и просвистели пули, полупьяные крестьяне бросились бежать, некоторые сразу же отрезвели, только вконец упившиеся спотыкались и падали на землю, валялись в пыли в своих белых бечвах, праздничных рубахах и джемаданах, бормоча ругательства. Самые злые и ретивые, отбежав на порядочное расстояние, останавливались и осыпали рабочих проклятиями и угрозами. И чем дальше удалялись они от стройки, тем больше впадали в отчаяние, проклинали все на свете и самих себя.
Стамена никак не могла смириться, она продолжала ходить из села в село, блуждала по тесным кривым улочкам, останавливала людей, расспрашивала, сожгли ли Ханово. Она жалела, что не была в тот день в церкви, иначе тоже пошла бы вместе со всеми на Ханово. Грязная, в рваных опанках, в старой рваной телогрейке с вылезшей ватой, сгорбленная, опираясь на палку, бродила она по дорогам. Хозяйство забросила, о новом доме и слышать не хотела, надоедала всем разговорами о стройке, о Ханово, хватала людей за рукав, шептала им на ухо или кричала:
— Эй, люди, где мне теперь новый огород заводить, новое хозяйство устраивать? О чем только думает этот Мартин?..
Одни отворачивались от нее, другие жалели старуху, сочувствовали ей, уговаривали вернуться домой или идти в больницу навестить Петко.
— Говоришь, Петко навестить? А зачем его навещать? Черные дни для него настали, ох, черные… В городе поговаривают, что его будут судить и осудят. Старика судить! Умнее занятия не придумали? Проклянут их все села, все люди…
— Простят, — утешали ее. — Другие подбили его на это. Там знают. Там все известно.
— Кто будет прощать? Уж не те ли, что на стройке? Никому они не прощают! Эй, люди, пойдемте все в Ханово, разорим эту проклятущую стройку! Не с добром пришел сюда Мартин, зло принес нам. Дьявол он, а не человек…
