По воскресным и праздничным дням, когда многие рабочие расходятся по окрестным селам повидаться со своими родными, а другие едут в город за покупками, стройка стихает, остаются только сторожа на объектах и рабочие из других уездов, которым трудно добраться до своих домов. Только вечером, когда все возвратятся, стройка оживет, послышится песня, и долго еще не утихнут звуки тамбуры. Крестьяне в такие дни тоже не работают, идут в церковь, слушают проповедь священника, потом друг к другу в гости или на кладбище. И о чем бы они ни говорили, обязательно вставят какую-нибудь небылицу о стройке, о несчастных случаях в подземных туннелях, на плотине и в машинном зале. Осуждают, бранят, костят на все лады Крстаничина.
В тот летний день, рано утром накормив скотину, крестьяне уже нарядились по-праздничному: у кого белые, у кого черные бечвы, украшенные шнуром, джемадан с маленьким карманом, льняная рубашка с зелено-рыжей или красно-синей вышивкой, на голове даже в такую жару неизменная баранья шапка, в руках по старинной традиции ореховая палка с загнутым верхним концом, изготовленная собственными руками или купленная на рынке в городе. Все село собралось в церкви. После воскресного богослужения началась проповедь. Поп говорил о всевидящем творце, о бессмертии человеческой души, о вечном блаженстве, покаянии и прощении… И вдруг услышал глухой ропот в толпе. Он замолчал, и тогда недовольство прорвалось, раздались выкрики:
— Что же это? За все прощать?.. За церковь, которую у нас сломают, за наши могилы, за землю?
— Ты им прощай, если тебе хочется! Мы не прощаем. Пусть каются те, что на стройке, а нам-то зачем? — кричал тот же самый высокий мрачный крестьянин, который на митинге грозил Биедичу.
— Положитесь на волю божью, на веру нашу…
— Брось, лучше скажи, что будет с церковью и могилами?
Поп поднимал руки над алтарем, охал, тряс седой бородой, строил из себя ягненка, бессильного перед властями, и сам тоже никак не мог представить, что останется без церкви, в которой служил много лет, крестил и венчал, собирал паству, читал Евангелие, пел псалмы и жил мирной, спокойной жизнью.
— Каждое время, дети мои, несет свое бремя. Я знаю, вам нелегко… Я вижу, не слепой, но вы смиритесь…
— Тебе чего, опять будешь получать денежки за крестины, за венчание, за отпевание. А чем мы будем платить? Как будем жить в горах? А ты и за смерть с людей деньги сдираешь…
— Мартин задурил тебе мозги! Ах ты…
— Я здесь, с вами… Куда я без вас?
— И со стройкой, и с Мартином покончим! Пойдем и ты с нами! — гневно выкрикивали крестьяне и выходили из церкви, но по домам не расходились, а собирались на бугре за церковью, сложенной из камня и кирпича еще в прошлом веке. Иконостас в ней был деревянный, резной, на нем святые с длинными бородами, седые или плешивые, богородица с младенцем на руках, а сверху — ангел, крылатый, толстый. Возле церкви и вниз по склону шли могилы. Дубовые кресты покривились, одни подгнили, на других стерлись надписи, и только могилы богачей из тесаного камня, белесого или пепельного, с красными прожилками, пощадило время. Под дубами и соснами стоят скамейки со спинками или простые лавочки. Крестьяне ходят по дорожкам хмурые, обозленные, а женщины покорно предлагают отведать за упокой души кутьи, кислого овечьего молока в глиняных мисках, кизиловой или тутовой ракии, белого или красного вина из солдатских фляг и глазурованных кувшинов с синим, зеленым или огненным, как закат солнца, орнаментом — таким, как захотелось гончару или как его рука привыкла раскрашивать.
— За мертвых, за упокой души…
— И за тех, кому предстоит умереть
— Да, и за них!
За всех нас, кому придется расстаться и с церковью, и с кладбищем…
— Зачем так говоришь? Мы не мертвые, еще живы! Не позволим ни Мартину, ни Китаноскому, ни тому долговязому из Белграда делать с нами все, что им захочется. Мы им не тесто в квашне!
— Головы им надо поотрубать! Ну, давайте за упокой души, за бабку Марию, за Цвету, за Китаноского…
— Эй, люди, разве наши крестьянские руки не из железа? А я вам скажу, что они крепче железа! Никому с ними не справиться! Стальные они у нас. Кто против нас, крестьян, пойдет, тот головы не снесет…
— Что мы им худого сделали? Пашем, сеем, жнем. Нищета нас заела, потому что они все забирают. Сами кормим тех, кто нам могилы роет!
Чего ждать, братцы! Надо первыми с ними покончить, а то они нас сотрут в порошок!
— Пошли на Ханово! На врагов! На убийц!
— Они оскверняют могилы! И мертвым не дают покоя!
— И мертвых убивают! А мы еще живы, мы сами убьем этих гадов!
— На Ханово! На Ханово! — кричали все.
Вниз по склону, между могил, придерживаясь за стволы и ветки деревьев, к поселку Ханово спускались крестьяне, за мужьями и отцами из церкви спешили женщины и дети. Толпа бежала к стройке по пыльной проселочной дороге, через речку по мосту, скрипевшему от немощи и старости, напрямик по полям и огородам, толкаясь и размахивая руками, качаясь во все стороны, спотыкаясь, падая, выкрикивая угрозы и проклятия.
— А где поп? — спросил кто-то.
— Здесь, куда ему без нас!
