В тот момент, когда, не переставая твердить, что все это не нужно, излишне и глупо, он нагнулся и стал отмерять расстояние для следующего столба, прямо ему на спину рухнула огромная глыба земли. Никола распластался под ней, вся нижняя часть его тела была завалена. Сбежались рабочие и, действуя крепежными балками, как рычагами, с трудом отвалили в сторону темно-желтую тяжелую глыбу слежавшейся породы. Никола был без сознания. Рабочие принялись тормошить его, обливали водой, кричали над ухом, звали его по имени, но он не приходил в себя. А когда очнулся, стал страшно кричать, умолял, чтобы избавили от мук, прикончили. Оказалось, что обе ноги у него сломаны — когда его подняли, они повисли на сухожилиях. Прибежал Радивое, потрясенный, расспрашивал рабочих, как все случилось, ругал Бошевского.
— Ведь надо же было, чтобы сейчас, когда дело пошло на лад, вдруг случилось такое. Какой бес его попутал? Эх, сто чертей! — кипел Радивое.
Весть о несчастном случае распространилась по всей округе с неудержимой быстротой, обросла чудовищными небылицами, всколыхнула волну недоверия и ненависти к строительству. И уже частенько шепот перерастал в крик, молчаливый гнев — в призывы бить и крушить. Старики и старухи словно взбеленились. Раньше они сиднем сидели по своим углам, а теперь, как в Судный день, высыпали на улицу, средь села толпятся, наперебой толкуют о гневе божьем, покаравшем Ханово. Особенно неистовствует Стамена, беснуется, выкрикивает такие ругательства, которые раньше не осмелилась бы произнести вслух, подбивает людей двинуться на стройку и все там разрушить, превратить в прах. Она ходит и по соседним селам, проклинает, вопит, как помешанная, поминает Содом и Гоморру, говорит об их погибели, а люди собираются вокруг нее, слушают, удивляются и заключают, что старуха умом тронулась.
— Чего ждете? Пойдемте все там разрушим! Э-эх, ведь и ваши дома пойдут под воду, а не только мой хан. Пойдемте, чего стоите?
— Ступай домой, Стамена, брось эти глупости, разве мало тебе своей беды…
— Оставь меня в покое! Ты думаешь, я рехнулась?
— Ты же старая, опомнись. Не след тебе заниматься такими делами.
— А мой Петко, говорят, бомбу взял в руки. Эх, сынок, и очаг твой, и лавку — все разрушат, сломают. Тогда поймешь, каково мне сейчас…
— Иди в город и убедись, что твой Петко делает. Не баламуть здесь.
— Петко? Говорят, ему там хорошо, скоро поправится. Только как мы жить-то будем?..
— Как жить? — уставившись в искаженное яростью старушечье лицо, спрашивает брат или сват Дамьяна. — Он и ты, старая, будете спать на матрацах, набитых деньгами. Думаешь, мы не знаем, сколько у Петко деньжищ? Катись отсюда, вали домой! Чего треплешься без толку? Народ смущаешь.
— А твое какое дело? С их голоса поешь, щенок. Тоже, наверное, грабишь народ!
— Иди, Петковна, пока я не позвал милицию. Стыдись! Как можно в твои-то годы так безобразничать?
— Чего мне стыдиться? И Петко, и я всю жизнь работали, чтобы скопить под старость. А сколько месяцев добирался мой старик до Америки… А как там работал, мучился…
— Иди, Стамена, иди домой.
— Не пойду! — выпучив выцветшие глаза, кричит она и грозит палкой. — Хоть убей, а не замолчу. Все, что нажито, что заработано — все ломают, все отнимают. Будь они прокляты! Эй, люди, слышите меня или нет? Им жить, а нам страдать и мучиться!..
Еще долго кричала, шипела, грозила старуха, звала крестьян сровнять плотину с землей. Совсем потеряв голову, с горящими безумными глазами она простирала к людям руки, хватала их за одежду, вопила прямо в лицо:
— Не осуждайте старого человека… Ведь он уже одной ногой в могиле. Конец близок… Неужели под конец жизни вы его в тюрьму посадите?
В тот день, когда с Николой случилось несчастье, стояла такая жара, что над землей колыхалось знойное марево. На стройку прибыла санитарная машина, чтобы отвезти пострадавшего в больницу. Он опять был без сознания, бредил. Звал Дамьяна, что-то говорил о плотине, просил прощения, ругался, стонал. Потом закричал:
— Давай бей! Эй, люди! Туннель! Стой! — и вдруг осекся.
Санитар поднес к его носу склянку с нашатырем. Очнувшись, Никола стал кричать от боли, стучать руками по краям носилок и выть почти по-волчьи…
Крстаничин узнал о несчастном случае, когда был в Уездном народном комитете, и сразу же почти бегом, а возле реки и в самом деле бегом кинулся к больнице. Это было желтое трехэтажное здание с зелеными оконными рамами, окруженное фруктовыми деревьями и высокими стройными туями. Не обращая внимания на скрипучие шаткие ступеньки, он взбежал, задыхаясь, по лестнице, увидел в длинном коридоре человека в белом халате и спросил:
— Товарищ, вы не знаете, где находится пострадавший рабочий из Ханово? Его недавно привезли.
— Сейчас он в операционной. Случай тяжелый. Он между жизнью и смертью…
— Так быстро человек не умирает. Человек живуч, особенно такой человек. Можно мне какой-нибудь стул, я подожду окончания операции. Мне надо увидеть главного врача больницы. Я должен обо всем расспросить. Да, должен, и как можно скорее.
