Спустя час после отправления поезда его разбудил кондуктор и попросил показать билет. Крстаничин вздрогнул, взглянул на часы и изумился, что прошло так мало времени. Этой ночью я больше уже не усну. Как это я заснул в восемь часов, ведь на стройке обычно ложусь после полуночи. Так рано я никогда не засыпал. Странно. Сам не понимаю… Он стал оглядываться вокруг. Рядом сидела молодая крестьянка, на ней была домотканая льняная рубаха с вышитыми цветочками — от цвета утреннего неба до багряного солнечного заката — и передник с темно-красной каймой. Напротив расположился человек лет шестидесяти, у него были длинные, закрученные вверх усы, узкое морщинистое лицо с бородавкой на правой щеке, толстые губы и какой-то странный, неопределенный взгляд. Человек молчал, углубленный в свои мысли, тупо глядел в пространство, и Мартину показалось, что глаза у него тяжелые, свинцовые. По обеим сторонам дверей спали сидя два молодых парня с усталыми лицами. Наверно, со стройки возвращаются, подумал Мартин. Молодежная бригада и в такую погоду работает, молодости не страшна зима, холодные ветра. Только нам, старикам, погода так важна. Да, наверняка они наши, хановские. С каким удовольствием поговорил бы с ними!.. Пусть спят, зачем будить? Видно, крепко устали ребята.
Из других купе доносится тихий говор. Люди знакомятся, расспрашивают друг друга, куда и откуда едут, как живут. Кто дремлет, а кто уже спит.
Грохот мчащегося поезда, резкий гудок паровоза, перестук и повизгивание колес, бешено катящихся по стальным рельсам, нарушают покой зимней ночи. А сумасшедший ветер в дикой злобе срывается с гор, чтобы успокоиться и замереть в кронах сосен и елей в глубокой долине, огражденной мрачными скалами. Здесь начинается иная жизнь, здесь луна так щедро серебрит землю, словно это ее единственное занятие. Вольготно раскинулась равнина, овеянная теплым дыханием юга, и люди открывают окна вагона, а кто впервые проезжает по этой долине, удивляется и радуется. Чувствует запах земли, ласковое дыхание весны и огненных цветов щедрого граната, хотя на календаре еще январь. Все есть на гранатовом дереве: набухшие почки, нераскрывшиеся бутоны, только что распустившиеся цветы самых разных оттенков и зреющие плоды. Лунный свет пронизал своими серебряными нитями цветущие фруктовые сады и плантации хлопчатника, где только что появившаяся молодая поросль упивается дыханием ночи, чтобы буйно пойти в рост и укрыть землю чудесным ковром из темно-синих, багряных и белых цветов. Но эта картина длится недолго, вам кажется, что это только сон, что вас обманули, потому что через несколько часов пути кругом уже белеет снег, надо закрывать окна. Но и здесь пейзажи один красивее другого: то холмы и пригорки, как застывшие волны безбрежного моря, то белые кудрявые рощи, на смену им появляются поля и овраги, потом горы, тревожные и таинственные, словно грозят издалека, и реки, стремящиеся заглушить грохот поезда извечным шумом бурлящей воды. Вот и Морава — она взбухла, помутнела.
Мартин смотрит в окно, знает, что сон не придет к нему. И климат изменился в этом году-то дождь, то мороз, то снег. Когда это на юге у нас дули холодные ветра? Никогда даже не слыхал о таком. Чудной год, шальной. А сами-то мы, люди, в беготне и суматохе разве не превратились в чудаков? К чему мне эта поездка? Что она даст? Если ничего другого, так по крайней мере хотя бы выложу им все начистоту. А что потом? Навлеку гнев на себя и на строительство… Еще чего! Как будто строительство — мое личное дело! Это не только моя забота!
