– Это девушка, из-за которой ты усомнился в своем решении стать священником. Ева. – Монсеньор Лучано явно не забыл ни мучительную исповедь Анджело, ни разговор, который состоялся у них после той ужасной и восхитительной поездки в августе 1939-го.
– Да, это она, – кивнул Анджело, не сводя глаз с духовника.
– Ты любишь ее.
– Да. Люблю. Но сама по себе любовь не греховна, – просто ответил Анджело, хотя эта правда тоже несла в себе ложь.
– Верно. Однако она отвлекает. А ты обещал свое сердце иному.
– Если в Божьем сердце достаточно места для всего человечества, неужели в моем не хватит для двоих?
– Только не когда ты в священническом сане. – И монсеньор вздохнул. – Ты знаешь, Анджело. Знаешь опасность искушений.
– Я люблю ее с детства. Это чувство для меня не ново. Я вырос с ним и к нему привык. Мое сердце все равно принадлежит Господу.
Правда. Правда. Правда. И тем не менее – ложь.
– Но сейчас мы на войне. А война лишает людей видения перспективы. В такое время остаются только жизнь и смерть, «сейчас» и «никогда». Война толкает человека на поступки, от которых он в другом случае воздержался бы. Именно потому, что «никогда» выглядит слишком пугающе, а «сейчас» обещает утешение. «Будем есть и пить, ибо завтра умрем».
– Книга Исайи? Должно быть, вы и в самом деле обеспокоены.
Монсеньор Лучано невесело рассмеялся:
– Не отклоняйся от темы.
– Вы можете думать, будто я ищу оправдания. Пусть так. Но я знаю одно. Она побуждает меня служить Ему лучше. Честно говоря, она – единственная причина, по которой я служу вообще.
Монсеньор Лучано вскинул брови и скрестил руки – вылитый терпеливый отец, ожидающий, как его грешник сын попробует отбрехаться от ада.
– Я вижу ее в лице каждого еврея. Наверное, было бы проще отвернуться от их бед и сказать, что так предначертано. В конце концов, они распяли нашего Господа. Некоторые так и говорят, монсеньор. Вы знаете сами.
Монсеньор Лучано медленно кивнул, и Анджело во внезапном озарении понял, что он тоже говорил себе такое на том или ином этапе.
– Но Ева не распинала нашего Господа. Как и ее отец. Ни один из ныне живущих евреев не приносил нашего Господа в жертву. – Анджело почувствовал, как грудь сдавливает гнев, а шею заливает горячая краска. Здесь ему пришлось сделать паузу, глубоко вдохнуть и напомнить себе, что монсеньор Лучано не виновен в преследовании евреев. – Они обыкновенные люди. И многие – большинство из них – люди хорошие. Камилло и Ева полюбили меня и приютили под своей крышей. Они стали моей семьей. Синьор Росселли так в этом и не признался, но я знаю, что он пожертвовал церкви значительную сумму, чтобы меня без проблем приняли в семинарию. Думаю, потом он жертвовал еще, чтобы, когда я стану священником, меня ждало хорошее назначение. Я никогда не стоял в очереди, монсеньор. В отличие от многих других сразу после рукоположения мне выделили собственный приход. Это из-за тех денег и вашего влияния, а не за мои заслуги.
Камилло приютил и моих дедушку с бабушкой. Когда были приняты те абсурдные законы против евреев, он переписал на них всю недвижимость и имущество. И попросил лишь вернуть ему часть, когда все вернется на круги своя. А если этот момент не наступит – присмотреть за Евой и в случае нужды дать ей крышу над головой. Это была его последняя просьба перед отъездом в Австрию.
И теперь, когда я вижу семью, которая бежит ради спасения своей жизни, семью, лишенную дома и родной страны, то в каждом лице я вижу Еву. Это заставляет меня трудиться упорней, монсеньор. Молиться упорней. Я вижу Еву – и понимаю, ради чего я здесь.
– Постарайся вместо нее представлять нашего Господа, Анджело. Ведь наш Спаситель тоже был евреем. – В голосе монсеньора проскользнули умоляющие нотки; он изо всех сил пытался направить мысли Анджело в более безопасное русло.
– Да. Был. И если бы оказался на земле в наши дни, немцы тоже бы Его арестовали. И Марию, и апостолов. После чего загнали в идущий на север поезд, забитый так плотно, что негде присесть. Их заставили бы днями стоять в собственных испражнениях, не давая ни еды, ни воды. А потом, когда они наконец прибыли бы на место, вынудили работать до смерти или сразу удушили в газовой камере.
– Анджело! – Монсеньор потерял дар речи от такой грубости. Анджело едва не рассмеялся над шокированным выражением его лица. Однако он сдержался. И не разрыдался, вцепившись в волосы, как ему того хотелось. Да, это было грубо. Зато правдиво. Истина иногда принимает причудливые формы.
– Видите ли, в чем разница, монсеньор. Иисус принес себя в жертву добровольно. Он мог спастись, но был Искупителем и сделал свой выбор. Ева – обычная девушка. И она не выбирала. Весь еврейский народ лишили выбора, свободы и достоинства. И они не могут спастись, как бы ни хотели.
