Через два дня после облавы мародеры сообразили, что задержанные евреи уже никогда не вернутся за своими пожитками, и принялись выносить из гетто все имеющее хоть какую-то ценность. Перед рассветом третьего дня в колокольчик на воротах Святой Цецилии позвонили. У ворот стоял Марио Соннино вместе со всей семьей.
– Нам велел прийти сюда отец Анджело, – сказал он, когда матушка Франческа подозрительно уставилась на него из-за железных прутьев.
– И Ева, – прочирикала Эмилия. – Ева здесь?
Матушка Франческа бросила взгляд на усталую мать, прижимающую к груди ребенка, на двоих старших детей, которые цеплялись за руки отца, и скорее повела их в комнату, соседнюю с Евиной.
Та проснулась от детского плача. Услышала в коридоре быстрые шаги монахинь, торопившихся разместить новых жильцов, и тоже поспешила откинуть одеяло и одеться в темное.
В комнатку Джулии и Эмилии поставили еще одну кровать, а большой ящик приспособили под колыбель. Марио и Лоренцо поселили этажом ниже, где уже квартировали двое евреев. У монахинь были строгие правила насчет совместного проживания мужчин и женщин, но Марио лишь с благодарностью кивнул. Выяснилось, что у него был и другой план, но претворять его в жизнь оказалось слишком поздно.
– Все пути эвакуации отрезаны. Немцы закрыли порт в Генуе, и на швейцарской границе тоже опасно. Хотя Джулия с детьми все равно не выдержали бы такого путешествия. Я не знал, куда еще идти, Ева. У нас есть поддельные паспорта, но негде жить. А с моей внешностью и поддельный паспорт не поможет.
– Я так за вас волновалась, – покачала головой Ева, помогая им раскладывать нехитрые пожитки. – Надо было прийти к вам раньше. Но Анджело и слышать об этом не захотел. Сказал, что в гетто слишком опасно.
