Больно душе, пусто в доме… Уже неделя прошла, как тебя не стало, а ощущение твоего присутствия не проходит. Я по-прежнему вскакиваю утром с постели с мыслью: нужно торопиться, чтобы до работы погулять с собакой. Спешу со службы домой — пораньше сходить с тобой на вечерний моцион. Откладываю для тебя лакомство: куриные хрящики или кусочки сыра. То есть на автопилоте делаю массу вещей, ставших за долгие годы нашей совместной жизни привычными — и каждый раз, опомнясь, с невыносимой тоской вспоминаю, что в реальности нет больше тебя, любимейшего и вернейшего друга. Прости, товарищ моей не слишком-то разнообразной жизни, за то, что человеческий век дольше собачьего, и чаще хозяева провожают своих любимцев, а не наоборот.
И спасибо, что даже своим уходом ты дал нам, вечно куда-то спешащим, урок любви и верности. Ты сильно болел, и с каждым днём тебе становилось всё труднее есть, двигаться, идти на выгул. По ночам, думая, что мы крепко спим, ты стонал и метался по дому. Ты потерял аппетит. Но, превозмогая свой чудовищный недуг, до последнего часа продолжал служить своим хозяевам — ел из уважения к нам через силу, шаткой походкой, едва не падая, но выходил по своим обязательным делам на улицу. Как-то ты всё-таки не выдержал и упал. Упал при входе в подъезд, прямо под ноги стоящим здесь соседям. Но во взгляде твоём, обращённом ко мне, читалась не страшная физическая боль, а страдание виновного: «Эх, хозяин, подвёл я тебя, не тяну уже службы…». Ты, едва не умерев, думал не о себе, а о тех, кого любил больше жизни. Часто ли среди людей, сильных и умных существ, встретишь такую беззаветность?
Белая вата… Нет, белая кисея… Но уже не белая, а голубоватая, пронизанная едва уловимыми линиями. Вот линии становятся отчётливее, превращаются в рисунок, какой бывает на обоях. В знакомый с младенчества рисунок обоев в маминой комнате…
Славик лежит на кровати в родительской спальне лицом к стене, его ничто не беспокоит, только откуда-то из забытья, из ещё не окончившегося сна нарастает ощущение страдания. Отчего ему так плохо и тоскливо — пытается понять. И внезапно, окончательно очнувшись, вспоминает про бандитов, кровь на полу, про погибшую Жульку.
Славик резко садится на кровати и сразу же упирается взглядом в заплаканную маму и понурившуюся Тамару Ивановну. Женщины, видимо, давно сидят, ожидая его пробуждения.
— Что, почему я здесь?
— У тебя, сынок, обморок случился, ты сначала долго… там… пролежал, а потом, когда мы с врачом приехали, перенесли тебя сюда вот… — как бы оправдываясь, шепчет мама.
— Доктор что сказал? Я в порядке?
— В порядке, в порядке, только испугался очень и перенервничал. Теперь тебе полежать надо, лекарства…
Не дослушав мамы, мальчик резко повернулся к соседке:
— Тётя Тома, с Жулькой что?
— Не знаю, Славик, её увезли в клинику, там что врачи скажут.
— Она жива?
— Папе твоему сказали, что пока везли, пульс и сердце прослушивались, а что дальше — Бог весть.
— А… эти?
— Их тоже «скорая» забрала. Слав, там участковый и ещё какие-то полицейские хотят с тобой поговорить. Ты как, сможешь? — опять испуганный мамин шёпот.
— Попробую…
