— Позвольте мне вольность, но это именно действия ваших подчинённых показывают, что вы не желаете меня видеть подле вашего сына, раз позволяете им срывать мою работу, устраивая беспорядок, и воровать мои записи. Я осмелюсь назвать это воровством, потому что использовать предоставленные бумаги и чернила для личных целей мне не запрещалось, фактически они являются моей собственностью, но при этом лорд Эйгон даже не информирует меня о совершенной конфискации.
Слушая гостя, Вирен даже усмехнулся, но поспешил скрыть усмешку за чашкой чая. В чём-то речь этого человека ему нравилась. Никаких лишних лести или раболепия, за которыми порой так сложно понять суть остальных слов. Говорит по делу, но при этом придерживается всех правил общения со знатью — не придраться. Именно такую манеру речи любил магистр, привыкший к военной краткости и чёткости. И хотя человек, сидящий перед ним, о краткости даже не слышал, но хотя бы чёткость есть, и то хлеб.
Отпив чай и поставив чашку на блюдце, мужчина взял в руки те самые удивившие его записи.
— Думаю, мой командир оказался слишком удивлён твоим записями, поспешил доложить о них мне и забыл тебя информировать.
— Удивлён? — Безумец изобразил самое достоверное изумление — будто бы, и правда, не понимал, что могло нынешних тевинтерцев удивлять.
— Ты же знаешь, на каком языке пишешь?
— Разумеется, на тевене.
— На старом тевене. Мёртвый язык. Даже в Тевинтере найдутся только единицы, кто его знает на подобающем уровне. Весьма неожиданно, что знаешь его ты.
— Я специализируюсь на книгах доморовых эпох, они все были написаны на всеобщем языке того времени. Очень редко эти книги переводили и осовременивали с учетом новых изменений в языке. Пришлось изучать этот язык, чтобы суметь большинство книг хотя бы прочесть, — объяснял Безумец и ведь фактически-то не соврал. Просто на самом деле по описанной им причине в своё время он подробно учил эльфийский язык. — Знание языка древности даёт мне преимущество перед моими конкурентами, писать на нём и делать расчёт для своего проекта равноценно использованию неплохого шифра.
Безумец понимал, что своей писаниной на языке, родном для него и древнем для нынешних тевинтерцев, он рано или поздно будет вынужден объясняться. Но, во-первых, своё объяснение он посчитал вполне правдоподобным, а, во-вторых, он по-другому и не мог. Сделать несколько расчётов касательно его старой задумки по завершению работы Алексиуса было необходимо, но мужчина совершенно не знал научного стиля, правил написания формул, кванторов и графиков торгового языка, на котором ныне говорит весь Тедас. Записи Гериона едва ли ему могли дать возможность познакомиться с новыми правилами написания. Может, ныне вообще в высших науках не принято формулами описывать законы, а принято писать сплошным текстом, как делали тевинтерские учёные ещё во время только становления Великой Империи.
У Вирена же почти глаз дёрнулся. На фоне тех разоблачающих догадок, которые они строили, само объяснение странного мага оказалось до смешного простым и очевидным. И вроде бы хотелось мужчине сказать, что не все так просто, что ему что-то не договаривают, а то и вовсе — лгут. Но он не мог зацепиться ни за одно подозрение.
— В таком случае как только мы вернёмся в Минратос твои записи будут отправлены на перевод. Или возражаешь?
— Не возражаю. Только не думаю, что даже если их кто-то и прочтёт, то его впечатлят мои попытки построить математическую модель Бреши. Но если такой человек найдётся, кто так же, как и я, заинтересован систематизацией фактов об этой невероятной аномалии, то я бы с удовольствием с ним встретился.
«Ещё один Тенью тронутый нашёлся», — даже с отвращением фыркнул Вирен, потому что теперь его собеседник заговорил, как очередной учёнишка. То, что сидящий перед ним маг заинтересован Брешью, магистра не впечатлило, и он только сравнил его с Каллистусом Тараевиной — учёным, когда-то до такой безумной фанатичности изучающим Тень, что в народ он вошёл, как Каллистус, Тенью тронутый.
В итоге хозяин дома только бросил, почти швырнул, на стол записи, которые так же не особо-то помогли пробить купол тайны вокруг хромого мага.
В дальнейшем у магистра больше не осталось вопросов, которыми он бы мог постараться разоблачить своего гостя. Но и завершать разговор, и отпускать нанятого учителя Вирен не хотел. Сейчас всё выглядело так, что этот хромой человек взял их семью за горло и способен диктовать любые требования, и мужчина хотел доказать, в первую очередь, для спокойствия своей же чрезмерной гордости, что это совсем не так, что он, магистр, не смеет прогибаться под каким-то там оборванцем. Одного его взмаха руки будет достаточно, чтобы от этого наглеца осталась лишь кучка пепла, одного взмаха меча — чтобы отрубить голову и больше не увидеть этого непробиваемого спокойствия, одного желания — чтобы этот глупец отправился до конца жизни догнивать в рабство.
