Маг-учёный угадал: прозвучавшие слова принадлежали Корифею.
Сначала к сновидцу пришло задорное желание посмеяться, мол, насколько Сетию нравится собственный голос, раз он решил его записать. Потом маг подумал об абсурдности услышанного: зачем скверный жрец взывает к Думату, если считает его предателем, если бог замолчал уже давно и если он сам создал уродливое существо, осквернённого дракона, подобие архидемона, как бы в насмехательство над Древними Богами? Но вскоре Безумец пришёл к окончательному осознанию.
Как своим путешествием в родной Минратос, так и попытками обратиться к знакомым трактатам бывший жрец точно хватался за своё прошлое, прошлую родную жизнь, которая оборвалась в день ритуала. Неизвестно, искал ли он в обрывках уцелевших воспоминаний упокоение, которого никогда не подарит скверна, лишь сильнее травя ядом ненависти, или искал какие-то ответы, или делал это бездумно, просто потому что ему кажется, что он делал это когда-то раньше. Но в любом случае Безумец не собирался считать это за признак, что былая личность жреца Думата отчасти уцелела, и строить утопические планы, что его можно будет образумить. Нельзя, поскольку была бы у Корифея эта личность, он бы не говорил о своём возвышении с таким фанатизмом, в упор не замечая, к чему ведут его действия. Сетий Амладарис был умным человеком, и даже искренняя преданность своему богу не могла бы лишить его благоразумия. Идя на ритуал, жрецы сомневались и старались как можно лучше всё продумать — был банальный страх неизвестности. Зато сейчас Старший идёт на безумства, ничуть не думая и не сомневаясь в праведности своего дела.
Свои же размышления Старший записал в кристалл, чтобы их сохранить, потому что чувствовал, как его память угасает — Безумец так объяснил столь нерациональное использование редких минералов. Сетий никогда не был учёным и не имел привычку вести дневников. Едва ли он бы беспричинно начал это делать сейчас.
В итоге всё это лишь горько напомнило сомниари, как хватались жрецы за свою прошлую жизнь, но она лишь только сильнее угасала под могущественной хваткой скверны, пока от них не осталась лишь оболочка себя былых. И что важнее, аналогичная судьба ждала бы его самого, если бы ему не повезло оказаться выброшенным за пределы Чёрного города в Первозданную Тень. Мысли о том, что пережили магистры, как они беспомощно боролись с незримой и всепоглощающей Тьмой, а итоге превратились в такое же, как и все порождения тьмы, уродство, подобно скверне начали расползаться в его голове, поэтому мужчине пришлось спешно от них отгораживаться. Это всё ужасает, да, но он прибыл в храм не за этим.
Чтобы отвлечься, хромой маг ещё раз коснулся кристалла, желая услышать другие сохранённые размышления своего сородича, однако к своему удивлению получил лишь что-то нечленораздельное. Кристалл точно был неисправен, его неправильно настроили и, по всей видимости, разделили, чтобы из-за дефицита такого минерала «растянуть» его использование, считая, что один большой кристалл менее полезен, чем несколько маленьких. Делили до той степени, когда кристалл стал способен запоминать без дефектов лишь небольшой интервал времени, в который умещался только один отрывок речи.
Безумец окинул взглядом зал и убедился в своих предположениях: он нашёл ещё несколько подобных обезображенных кристаллов. Разумеется, магистр сразу направился к следующему.
На словах о Кальпернии интерес мужчины к кристаллам возрос. О том, что новый мир глуп, слеп и усмирён, Безумец был согласен со своим сородичем и хотя бы за спасение девочки выражал жрецу всецелое одобрение. «Но так уж много увидел ты сам?» — однако же магистр усмехнулся, вспоминания о во многом безразличном отношении Старшего к магессе, чей дар он так красиво воспевает.
