Идя за следующим кристаллом, Безумец оказался около стола, обильно заваленного бумагами. Свитков было настолько много, что, по всей видимости, их не стали уничтожать из лени. Здесь кто-то интенсивно в чём-то пытался разобраться. Писал, зачёркивал, ставил заметки, разливал чернила, начинал заново. Судя по наспех осмотренным бумагам, разбирались с каким-то древним заклинанием. Брали фразу и пытались подобрать наиболее подходящий перевод, чтобы не исказить смысл, который вкладывал забытый автор-маг, так или иначе описывая очередную манипуляцию. Пусть описание самого заклинания сомниари не нашёл, но по отрывкам тех фраз и их количеству, которые написаны на древнем диалекте тевене, мог судить о возрасте этого заклинания и его сложности. И это Безумцу не понравилось. Над каким-нибудь тривиальным заклинанием венатори бы не тряслись — и это только теоретический анализ — несколько месяцев, его изучая. А ведь после надо ещё научиться его применять.
Эти слова заставили Безумца даже опешить. Однозначно, он нашёл то, что искал, — подтверждение скрытых мотивов Корифея. Заодно он понял, что задумка самозванца куда сложнее и опаснее, чем ему казалось. Сетий не собирался использовать магессу свойством во время очередного ритуала, хотя это предположение само собой напрашивается, учитывая, что её кровь наиболее близка по силе крови сновидцев. Ходячий кусок лириума удумал сотворить что-то такое неведомое, что даже Кальперния — одна из самых его доверенных лиц — не может понять его задумку, и что-то такое ужасное, что лишь когда-нибудь она сможет простить своего идола.
Но что это может быть? Безумец терялся в догадках и нестерпимо хотел добраться до истины.
«Там, где обитает печаль, — вскоре мужчина зацепился за отдельные слова, подозревая, что фраза неслучайна и речь может идти о чем-то эльфийском, поскольку в их традициях использовать подобные обороты в своих названиях. — Vir'abelasan», — перевёл магистр фразу на эльфийский язык и задумался, пытаясь вспомнить, слышал ли он о чём-то подобном ранее.
И, чтобы не терять времени, погруженный в раздумья сновидец похромал к следующему кристаллу.
Вскоре маг оказался около чёрного монумента, который был высотой до самого потолка, неясной для жителей нынешнего мира формы, и являлся символов Думата, главным место для молитв и поклонения. Именно отсюда жрецы вещали о его величии преклонившей колени пастве, столпившейся на нижнем этаже и не смеющей поднять голову. Сейчас же на нижней части монумента — постаменте — лежал кристалл. Магистру показалось, что Старший умышленно использовал постамент как стол. А ведь раньше, будучи главным вестником воли Древнего Бога в храме Минратоса, даже сам лишь с трепещущей неуверенностью осмеливался прикоснуться к похожему, но ещё более монументальному алтарю.
По всей видимости, это было одно из самых ранних сохранённых его размышлений, даже ещё до Конклава.
Безумец, пока был в Круге Минратоса, находил немало книг, в которых те или иные учёные размышляли о том, что случилось в Золотом Городе. Пожалуй, одной из самых известных таких книг можно считать «Вопросы к Песне» магистра Вибия Агориана. Данный автор, анализируя строчки из Песни Света Андрасте, давал весьма интересные и смелые замечания и мысли, настолько, что Церковь по сей день яростно уничтожает его работы, стоит им в очередной раз просочиться с севера. Именно в этой книге впервые Безумец встретил предположение, что Создатель — это лишь голос доброжелательного духа, и мог даже похвалить коллегу за риск. Однако мнение учёного насчёт магистров, вошедших в Тень, мужчину по-настоящему отвращало. Вибий считал, что жрецами были движимы алчностью, соперничали, так как трон Создателя один, а их — семеро, а на ритуал они вообще пришли под покровом тайны, прикрывались своими титулами, скрывая имена.
