— В том числе, согласно одним из самых достоверных легенд, дошедших до сегодняшних дней, Андрасте была столь слабой женщиной, что долгое время современниками считалась неспособной к деторождению, поэтому стремление Ферелдена надевать на неё тяжёлые латы и изображать равно — или даже превосходящей — по военному мастерству своему мужу-полководцу невозможно воспринимать всерьёз, — одобрительно кивнул тевинтерец, подхватив её замечание.
Для Лелианы, впервые позволившей себе вслух произнести критическую оценку Песни, которой она когда-то верила безоговорочно, это одобрение стало непрошенным, но таким необходимым жестом, который придал воодушевлённости.
— Тогда в чём же причина ваших косых взглядов на статуи, магистр Фауст?
— В их неоригинальности. Для Орлея, который, кажется, не знает границ в помпезности и яркости, скульптурное искусство, к моему удивлению, излишне скудно и однообразно. В религиозных мотивах просматривается лишь две темы: показать величие и священность Андрасте и греховность и самобичевание Маферата, не беря во внимание его вклад в спасение её писаний, о котором в том числе упоминается в Песне.
— В Тевинтере статуи были разнообразнее?
— Несомненно. Хотя бы за счёт того, что богов было семь, а не один безликий — раздолье для фантазии скульпторов.
— Но они все были просто драконами, отличающиеся друг от друга только по цвету и форме рогов.
В тот же момент Безумец со скепсисом посмотрел на собеседницу, будто она произнесла самую несуразную вещь в мире. Лелиана продолжать его переубеждать не стала, а лишь рассмеялась: её позабавила очередная демонстрация разницы культур. Магистр как человек своего времени воспринимал каждого из Древних Богов полноценной личностью: со своими объектом покровительства, храмом, жрецом, паствой и неповторимым образом, — поэтому и не понимал, почему она называет их «просто драконами». Так и она не поймёт, почему статуи хоть и с одной центральной личностью, но изображающие совсем разные моменты жизни Пророчицы, в которые скульпторы вкладывают каждый свой смысл, кажутся ему неоригинальными.
— И всё же даже с таким непринятием традиций вы, лорд Фауст, продолжаете терпимо говорить о Церкви. Почему? — вновь не устояла Соловей и свернула на разговор о взглядах сновидца на ведущую в данный момент в Тедасе религию.
— Вас так волнует мнение какого-то чужого мага, леди Лелиана? — спросил Безумец, поскольку похожий разговор между ними уже был в Башне Круга. — Тем более восхваляемое вами рациональное принятие не было во мне изначально: когда-то я придерживался более импульсивных взглядов, уйдя в ожидаемое тотальное отрицание.
— Именно поэтому я хочу услышать: что заставило вас сменить своё мнение? Ведь любой скажет, что вы должны желать её искоренить или утверждать, что это должна сделать Инквизиция.
— Искоренение ведущей религии не приведёт ни к чему хорошему. История это показала как минимум дважды: падением самых могущественных империй своих эпох. На Церковь же возложена ещё более трудная задача: не просто вести народ одной страны, а объединять несколько стран, разных по культуре, традициям и мировоззрению населения. Я не буду петь дифирамбы этой лицемерной и противоречащей собственным же писаниям религии, однако смею признать, что в час нужды свою задачу Церковь выполнила безукоризненно: объединила столь разношёрстный народ Тедаса под единой идеей. Именно её Священный Поход остановил вторжение кунари, а весьма себе толково, с точки зрения воздействия на толпу, описанные мотивы в Песне способствовали душевному подъёму в тяжёлые для мира времена, вроде нескончаемых Моров. Не могу даже представить, какая иная сила способна на подобное. К нашему счастью Корифей этого не понимает.
— Вы так в этом уверены?
— Это очевидно. Иначе бы он начал активно действовать сразу же после Конклава, когда мир был потрясён и потерян из-за гибели Белой Жрицы, и оставался практически беспомощен.
— Что и хотели сделать кунари, — задумчиво произнесла Лелиана, с отвращением вспомнив их «Дыхание дракона». В отличие от Корифея, кунари были куда догадливее и собирались начать вторжение как раз тогда, когда мир оказался бы в полной неразберихе из-за потери каждой страной своих правителей.
Безумец кивнул.
— Также Создатель как концепция бога весьма интересен. Если раньше мне казалось, что вера в того, кто никак не выражает свою волю абсурдна, то теперь понимаю, почему она стала так распространена. Создатель ничего не требует взамен, и ему не нужно доказывать свою силу, поскольку он не существует, но это и значит, что он никогда не предаст и не обернётся архидемоном против собственной паствы.
Лелиана заметила, как под конец вольные суждения мужчины становились всё более угрюмыми. Пусть он не был ни жрецом, ни верующим, которого правда о грехопадении своих идолов могла довести до безумия, как того же Сетия, однако видно, что даже такого агностика коробит мысль о предательстве тех, в ком он, как и любой житель Древнего Тевинтера, с детства непоколебимо видел божественную, непостижимую сущность.
