— Оля, — перебил мужчина, — я знаю, что ты хочешь предложить. «Давай всё забудем и станем друзьями, как раньше». Я бы и сам не прочь помириться на мизинчиках и стереть из памяти то, что произошло между нами. Но что дальше? Неужели мы вот так просто сможем продолжить общение с людьми, готовыми предать нас?
— Мы вас не предавали! — с досадой произнесла Ольга. — Я бы никогда не пришла к вам в дом с угрозами, если бы ты не…
— Ты извиняешься не за причину, а за следствие. За то, что ты сделала или собиралась сделать, я могу тебя простить. Но за то, что ты по своей природе способна на низость, на предательство по отношению к людям, которые тебе доверяют, — увы, нет. А мы тебе доверились, Оль. Мы рассказали тебе о самом сокровенном, о том, чего никто не знал. Никто! Ты знала. Ты была нашим близким другом. Но стоило нам единственный раз в жизни поссориться, как ты решила, что имеешь право выдать наши тайны всему миру. Мало того! — ты вернулась обратно к человеку, которого не любишь, и настраиваешь его против нас: против людей, которым ты на него же и жаловалась! Не это ли самое настоящее предательство?
— Да я не собиралась…
— Собиралась! Языком-то мела. Не забывай, что именно мы помогли тебе пережить трудный период в жизни. Каждый раз, когда ты роняла слезинку, я прибегал к тебе и сидел рядом, и читал тебе сказки, и чай заваривал, и родителей твоих утешал. Я до сих пор храню твои тайны. Я бы и сейчас всё бросил, если бы узнал, что ты попала в беду. Но стоит ли мне теперь жертвовать хоть чем-то ради человека, который забыл про меня? Забыл про всё, что я для него сделал?
— Тёма! — умоляюще прошептала женщина.
— Нет. Прости, я очень хочу, но не могу. Если ты попросишь прощения у Яна, то он тебя простит и вы будете общаться дальше, как самые близкие люди на свете. И дети наши пусть встречаются. Я не буду тебя избегать, не подумай. Не буду вспоминать тебе старые обиды, устраивать патетических сцен. Я же не кретин. Я не держу на тебя зла, Оль. Но мы больше не друзья.
Тут из палаты в сопровождении санитарки вышла женщина с бледным лицом и безжизненными тёмно-синими глазами. Руки её были перевязаны бинтами и обработаны зелёнкой. Ещё недавно пылавшие алым румянцем мягкие щёки посерели и ввалились. Мужчина, появившийся в конце коридора на лестнице, выглядел примерно так же, только лицо его было в царапинах и синяках ввиду приступа истерии, а из кровавой макушки выдран клок волос. Оба были не люди — зомби. Изменения эти случились не из-за жестокого обращения санитаров — из недостатка любви. Эти отщепенцы так тосковали друг по другу, что рвали на себе волосы и нарочно мучили глазные яблоки бессонницей и слезами. Обстоятельства впервые разлучили их дольше, чем на полдня, и у обоих началась сильнейшая ломка. Теперь, завидев друг друга вдалеке, Ян с Джоанной мгновенно ожили. Глаза их загорелись, и влюблённые с немым криком бросились навстречу друг другу. Они давились в объятиях, опустились на колени, целовались, едва не облизывались, кряхтели, задыхались, кусались, содрогались, пока их не разняли и не заставили спуститься на первый этаж за одеждой и документами. Ян взял жену за руку и повёл вниз по лестнице, глядел на неё, словно на гипнотический маятник, огромными преданными глазами, чуть не свалился по дороге — не думал даже смотреть под ноги. Ольга сопроводила их смятенным ревностным взглядом. У этих нищих юродивых было всё. Ян с Джоанной обречены были вызывать у публики устойчивое, навязчивое, туго сплетённое из восхищения, трепета и зависти чувство. Кто ещё мог так любить? Олин муж покидал дом и на три дня, и, бывало, на неделю, пропадая на деловых встречах и подписывая договоры — только позавчера возвратился после месячного отъезда, — она, как добропорядочная жена, плакала и тосковала по нему, но, безусловно, не до обмороков и припадков. Дни без Дамира не казались ей безотрадными или лишёнными смысла, час, проведённый без супруга, не виделся ей чудовищной ошибкой. Может, спокойная любовь и правильнее, но явно скучнее. Ольга мечтала сделать привязанность к супругу заметной, яркой, пламенно-безжалостной. А Яну с Джоанной ни к чему было стараться. Они жили так. Каждый раз Ольга наблюдала новые и новые грани человеческой любви и убеждалась всё сильнее, что любовь и есть бог. Единый, огромный, вездесущий, но для каждого свой, в неповторимом обличии. Возможно, Оля бы погибла в этой сумасшедшей калейдоскопной любви-буре, а Джоанна только от такой и выжила. Суббота не удержалась и искоса взглянула на Артемия Кравченко. Он смотрел брату вслед с той же тоской, но, заметив печальное лицо Субботы, вмиг оправился. Оля с Тёмой спустились на первый этаж. Внизу их ждал Хассан, как и обыкновенно, статный и мрачный.
— Мне жаль, что так вышло, — произнёс Дамир. Тёма разочарованно вздохнул и поблагодарил его.
— Мы на машине, можем подвезти, — сказал Хассан. — Садитесь, не на метро же вы поедете.
