— Разве Эги были когда-нибудь людьми, а? И вы еще смеете на кого-то обижаться! Да вы самые страшные грешники! Вас мало казнить! — она задорно смеялась. А потом, пригнув его к себе, зашептала в самое ухо: — Не там на празднике, когда ты издевался над лошадью, а только сейчас ты стал настоящим мужчиной! — Она прильнула к нему. Часто и гулко стучало в груди его сильное сердце.
— пела Наси так тихо, что он едва услышал. Она припала к его губам… И он почувствовал, что она плачет.
Быстро справившись с этой слабостью, Наси притронулась платком к глазам и еще раз пристально посмотрела на Калоя.
— Не знаю почему, — сказала она, — но душа подсказывает мне, что я вижу тебя в последний раз…
Резко открыв дверь, она вышла. Калой последовал за ней. За воротами Наси увидела женскую фигуру у соседней башни.
— Погоди минуточку, — сказала она Калою и направилась к женщине. — Батази, это ты?
— Я, — ответил голос.
Они сошлись.
— Господи, я хотела уже поднять своего, чтобы узнать, что у тебя там случилось! — тихо воскликнула Батази.
— А разве вы не знаете вашего соседа? Это же бык! Уговорить такого — так легче родить! Но все позади. Теперь — он телок на аркане. Можете спать, не запирая дверей! Клятву дал!
Батази обняла сваху.
— Так куда ты? Уже поздно. Пойдем ко мне, — предложила она.
— Что ты, что ты! Там Хасан-хаджи до утра не ляжет, если я не вернусь! — воскликнула Наси, и, распрощавшись, женщины разошлись в разные стороны.
Калой шел впереди, Наси следовала за ним. Ночь выдалась темная, тучи скрывали небо, но ветер утих. Когда до дома Хасана-хаджи осталось уже немного, Калой пропустил Наси вперед. Она остановилась.
Вышла неполная луна, и на какое-то время стало светло. Калой увидел бледное лицо Наси. Ее вечно смеющиеся глаза были полны печали. Большой печали. Она посмотрела на него и, опустив голову, по-девичьи отвернулась.
— С самой юности у меня не было ничего… — сказала она. — А что впереди? Я не знаю. Но я знаю, что у меня был этот вечер… Я без сожаления пойду за это на вечный огонь… — Помолчав, она продолжала: — Не думай обо мне плохо. Старше станешь — поймешь. Я не так плоха, как несчастна. Но теперь я этого больше не скажу никогда. Пусть самое короткое, но у меня тоже было счастье… с тобой… Как жаль, что люди не могут начинать жизнь сначала!.. — Она потянулась к нему, но сдержалась, бросила на него последний взгляд, в котором было все ее сердце, и, опустив голову, ушла.
Калой стоял как завороженный. Он все еще чувствовал нежность ее рук, слышал теплоту ее голоса, запах ее волос, шелест платья… Что это? Откуда, зачем пришла она, чтобы исчезнуть, как лунная тень?
Калой с болью чувствовал, что что-то потерял, потерял навсегда! Ее? Ее любовь? Свою чистоту, юность, правду? Он сделал несколько неуверенных шагов за ней… Остановился.
Кружилась голова. Кружилась от желания вернуть ее.
Он пришел домой, сел на шкуру медведя, которая так неожиданно стала первым ложем его любви, сцепил пальцы и, уставившись на огонь, просидел до утра.
Когда солнечный луч прорвался в комнату и обжег ему щеку, он очнулся, вздрогнул от мысли, что погас огонь отцов, подбежал к очагу и, откопав в похолодевшей золе последний уголек, выдул из него пламя.
Огонь разгорался. Пламя росло.
Вместе с утром силы жизни возвращались к измученному Калою.
Через три дня Эги-аул облетела весть: в полдень к Зору приехал жених.
Многие видели, как он в сопровождении двух друзей проезжал к башне Пхарказа.
Было замечено все: и гладкость их коней, серебро сбруй, и одежда всадников.
На всех троих были бешметы турецкого атласа. Такое пышное богатство не всякий здесь видел!
Близких родственников в ауле у Пхарказа не было. Они давно перебрались через хребет, на равнину, и обычно соседи помогали ему принимать гостей. Так было и на этот раз. Помощников сошлось — хоть отбавляй. Комнаты заполнили женщины. Собрались девушки, чтобы показать себя, пошутить с дружками, с женихом. Во дворе царило оживление, люди разводили огонь под огромным котлом, кололи дрова.
Через некоторое время один из гостей, поговорив во дворе с Пхарказом, сел на коня и умчался в аул Гойтемира.
Калой видел из своего окна все это.
Не прошло и часа, как в Эги-ауле появилась новая группа всадников, человек в пятьдесят. Здесь были и убеленные сединой старцы, и мужчины средних лет, и молодежь.
Были с ними и три девушки — в нарядных черкесках. На их курхарсах ярко поблескивали бронзовые солнца. Они ехали гуськом на белых лошадях в окружении юношей.
Тут были и богатые родственники Гойтемира, и те, что не могли украсить своего наряда бархатом, а коней серебром. Но все они были веселы и вооружены, словно собрались в набег.
Позади шло несколько лошадей под вьюками, шесть коров, бычок и четыре барана.
