Калой танцевал для всех. То он возникал перед девушками, то отдавал должное своим друзьям, то переходил к тому месту, где сидели пожилые. И все время он ни на миг не упускал из виду свою девушку. Он как бы дразнил ее свободой. И как только она, думая, что он увлекся, забыл о ней, устремлялась на девичью часть круга, он кидался наперерез, преграждал дорогу. Народ был в восторге от этой пары.
— Не отпускай! Не отпускай ее!!! — неистово кричали друзья. И Калой плясал так, что девушка кружилась почти на месте.
— Великий Аллах, как он танцует! — вырвалось у Дали.
— Еще бы! — ответила Зору. — Ведь он пляшет на свадьбе своей любимой!..
Она упала на нары и забилась в рыданиях.
Дали растерялась. Она подбежала к Зору и, обняв ее, стала утешать. Но Зору, ничего не слыша, рыдала.
Смолкла она тоже внезапно. Села. Вытерла лицо. Вздохнула. Губы се подергивались. Плечи дрожали.
— Зачем же ты идешь за другого? — не удержалась Дали. — Неужели мало, когда любит Калой?
Зору горько улыбнулась.
— Отца жаль…
— А себя? — Дали стояла перед Зору на коленях, заглядывая ей в лицо. — Или я ничего не понимаю…
Зору взяла ее за голову.
— Никогда, никогда в жизни не выходи за того, кого не любишь! — прошептала она, вложив в эти слова всю боль души.
— А если тот, которого я полюблю, не захочет меня? Не полюбит? — по-детски спросила Дали.
— Тогда оставайся одна на всю жизнь, только любви своей не предавай! — Зору встала. — Пора одеваться.
Дали подала ей белую черкеску.
— Чтоб ты мне саваном стала! — воскликнула Зору, принимая платье. Дали в ужасе отшатнулась:
— Разве можно так!..
Зору отдала Дали шарф Калоя:
— Спрячь. Сохрани. А когда он будет жениться, передай этот шарф невесте его в подарок… от меня… Это моя последняя просьба… Скажешь ей, что я любила его, но не так, как надо. Не так… И за это сердце мое не перестанет рыдать никогда!
Дали прильнула к ней, заплакала. Эти слезы были ее клятвой.
— Клянусь, — шептала девочка, — никогда не предавать любви. Никогда! Никогда не плакать о ней твоими слезами!..
Свадьба подходила к концу. Калой отошел к своему забору и крикнул Орци. Тот не осмелился ослушаться, выбежал к брату.
— Принеси винтовку!
В это время к Калою подошел Хасан-хаджи, поздоровался.
— Я видел разных мужчин, — сказал он так, чтобы его не услышал никто. — И отдаю тебе дань уважения. Здесь нет никого, кто бы так понимал и мог оценить твою выдержку и твое благородство! Будь проклят старый Гойтемир! Если бы не он… Чаборзу нравилась другая… Но что поделаешь, если старику-сластолюбцу эта пришлась по вкусу!..
Калой с удивлением посмотрел на Хасана-хаджи. Тот сделал вид, что не заметил этого взгляда.
— Козлиная борода! Он знает, что Чаборз все равно женится на той, которую любит, а эта останется в его доме «вдовой»… Сам он острил, когда, просватав ее, мы ночевали у меня. Правда, он был пьян. Но, видно, говорил то, что на уме.
Калой молчал.
— Крови не будет на том, кто когда-нибудь заставит остановиться его собачье сердце!.. — заключил Хасан-хаджи.
Калой был потрясен. Он никогда не видел Хасана таким гневным. Не оборачиваясь, принял он из рук Орци свою берданку. И тихо ответил Хасану-хаджи.
— Не все то, на что надеется старшина, исполнится… Третьей жены у него не будет…
Взглянув на Калоя, Хасан-хаджи подумал: «Гойтемир, это мой тебе второй удар!» А вслух сказал:
— Калой, хорошо ты сделал, что приоделся! Все девушки на тебя заглядываются. Но теперь ты уже не торопись. К тебе придет самая лучшая!
Народ во дворе расступился, встал по обе стороны лестницы. Подвели сильную, красивую лошадь, покрытую красным войлочным чепраком.
Друзья Чаборза и близкие Зору приготовились стрелять, как только появится невеста.
Считалось, что верховодить в семье будет тот, чья сторона выстрелит первой. И, зарядив берданку, Калой не спускал глаз с дверей башни, чтобы опередить гойтемировцев.
А в это время сквозь толпу женщин и девушек, заполнивших дом, Батази пробиралась к Зору, чтобы проститься.
Люди вышли из комнаты — мать должна была сказать дочери последние заветные слова.
Зору стояла вся в белом — от высокого курхарса, над которым она палкой поддерживала шелковый платок, до пола, где шлейфом стелилась ее черкеска. В строгом лице не было ни кровинки. Жестом она опять удержала около себя Дали. За дверями шумели голоса, слышались возгласы.
— Девочка моя… — дрожащими губами проговорила Батази. — Я желаю тебе счастья… И если что в доме отца было не так, прости нас сегодня обоих!..
Зору держала Дали за руку, точно боялась остаться одна. Она негромко спросила у матери:
— Я сделала все, что ты хотела?..
— Да… конечно! — растерянно прошептала Батази.
— А ты видела его в нашем дворе?
Батази поняла, о ком спрашивает дочь.
— Видела, видела… Он, как брат, ухаживал за всеми!
— Чту имя моего отца, — сказала Зору. — Прощаю ему все. Люблю его сердце. А тебя… Да превратит Аллах мне в яд молоко, которым ты вскормила меня! Отныне на этом и на том свете — говорю перед Богом — нет у меня матери!
Батази свалилась на пол. Зору стояла с поднятым лицом, плотно закрыв глаза, сомкнув губы, судорожно сжимая руку Дали.
