Базара почти не было. Многие лавки стояли на замке. Толкучка тоже разбежалась. На привозе — ни одного горца. С подводами стояли только казаки.
Матас была удручена. Они уже собирались домой, когда Виты неожиданно остановился против одного казака, сидевшего на подводе, груженной пшеницей, и уставился на него не мигая. Тот заметил это и сам стал присматриваться к Виты и вдруг, побелев, сорвался с фургона и забежал за лошадей. Соседи казака, стоявшие на своих подводах, ничего не могли понять. У того, что забежал за коней, тряслись руки, тряслась губа. А Виты продолжал молча глядеть на него.
— Тю на вас! — закричал один из соседей казака. — Что с тобой, Федор? Аль он тебя гипнозой оглушил? Так и рехнуться недолго!
— Это не я! Вот те крест, не я! — закричал наконец тот, которого называли Федором.
— Нет, ты! — отозвался Виты.
— Нет, не я… Это не я!.. — закричал Федор.
— Да что между вами? — спросил кто-то из ротозеев, которые мигом собрались полукольцом позади Виты.
— Он подрядился свезти до Бартабоса мешок с зерном… В горах голод был. Я матери вез хлеб… А он убил меня в лесу, ограбил… Мать померла. Меня отходили люди… — Виты говорил негромко, как во сне. Окружавшие были потрясены. Виты сорвал с себя картуз. — Смотрите!.. — И люди увидели над его ухом огромный, лысый шрам.
Растерявшийся грузный Федор неуклюже кинулся наутек. За ним погналось несколько человек. Его схватили и привели на место.
— Душегуб!
— По соплям его!
— Бей! — кричала толпа.
Федор стоял, втянув шею в бешмет, обрюзгшие щеки его дрожали. Казалось, он сейчас рухнет на колени и начнет у мира просить прощения. Но если растерялся он, то друзья его, станичники, почуяв беду, пришли к нему на выручку.
— Эй! Черномазый! — закричал один из них прямо с воза, обращаясь к Виты. — А где это у тебя мать? В горах? Так ты кто будешь? Ингуш?
— Кому поверили? — закричал второй. — Зверь[131], должно быть, глаза залил, вот и померещилось! Полезай, Федор, на подводу!
— Позволь, как это полезай? — крикнул в ответ кто-то из горожан. — В участок его! Разобраться надо!
Виты схватил за грудки Федора, пытавшегося уйти.
— Позовите городового! — крикнул он. Но станичники уже бежали к нему.
— Ты какое имеешь право? — крикнул один из них, верзила с добрую сажень. — Брось!
Он сорвал руку Виты с Федора.
— А не то я так возьму, что на этот раз не очухаешься!..
— Пойдем! Пойдем отсюда! — потянула Матас мужа. Но он отмахнулся от нее и снова схватил Федора.
— Не уйдешь! — закричал он. — Пойдем к Закону!
— Ах, ты вот как! — Верзила свистнул. — Ро-бя-та-а-а!!! На-ших бьют! — И, не дожидаясь помощи, размахнулся и ударил Виты.
Тот как подкошенный свалился на землю. Станичники мигом по-спрыгивали со всех подвод. Кое-кто из городских тоже получил по уху, и все кинулись врассыпную. Федора вместе с подводой свои угнали с базара. Над Виты и плачущей Матас, посмеиваясь, стояла толпа их врагов…
От центра города на рысях подскакал офицер с конвоем.
— А ну, р-разойдись, — крикнул он еще издали.
Станичники разбежались по подводам. Виты с трудом поднялся на ноги. Из уха его струйкой сочилась кровь. Матас обливалась слезами.
— В чем дело? — закричал офицер.
— Не зна! Ваше благородие! Чи пьян, чи дурнопьяна нажравси, ев-тот вот янгуш! Лезет до всех, башку резаную показывает да свово убивцу промеж нас ищеть! А нам только и делов, чтоб дурнив бить! Привязался!
Офицер посмотрел на Виты и, оглянувшись, негромко приказал:
— Связать. Доставить на гауптвахту. Вести строго.
Конвойные мигом сорвали с Виты ремень и скрутили ему руки за спиной.
— За что, господин офицер? За что вы?.. — крикнул Виты.
— А так! За здорово живешь! — ответил офицер. — Физиономия у тебя, мерзавца, приметная. Смутьян! Из-за ваших речей беспорядок, убийство! В царя стрелял и здесь людей всполошил! Я тебе покажу! Ведите его!
И, став с четырех сторон, казаки с шашками налоге повели Виты по городу.
Матас кинулась к офицеру. Схватила за стремя.
— Не надо!.. Не надо!.. Домой надо!.. Гора надо! — кричала она, уронив платок и с мольбой заглядывая в лицо офицера.
Он брезгливо отвернулся от нее и, тронув коня, поехал с базара в сопровождении оставшихся казаков. Матас кинулась догонять Виты. Люди, кто с сочувствием, кто со злорадством, провожали их глазами. Матас кинулась к мужу, но конвоир грубо оттолкнул ее.
— Ой! Что я буду делать, что делать теперь! — кричала она по-ингушски.
И Виты было очень обидно, что все видят ее в горе. А эти, что ведут, еще подсмеиваются и издеваются над ней.
— Не бойся, не убьют меня! Выйду! — крикнул он ей тоже по-ингушски. — Передай Илье, чтоб уходил!
— Замолчать! — гаркнул на него урядник. Тогда Виты сказал жене последнюю фразу:
— В тебе нет достоинства! Не показывай им сердца или уйди!
И Матас опомнилась, преобразилась. Пошла поодаль, чуть впереди, стараясь, чтоб Виты видел ее улыбку.
Она проводила его за город. Перед тем, как войти в тюрьму, он обернулся, кивнул ей и скрылся за воротами. А когда замер скрип петель, Матас увидела, что осталась одна. Она горько заплакала и поплелась назад.
