Не заходя к себе, она, как просил Виты, пошла к Илье Ивановичу. Его дома не оказалось. Вера Владимировна, увидев ее, попятилась: так она изменилась за эти часы.
Матас рассказала все, что случилось, и передала слова мужа. Вера Владимировна была потрясена. Она тут же кинулась на розыски Ильи. Матас пошла домой.
На столе, на кровати лежали связанные вещи. Зачем, зачем она умоляла его уехать! Не ходили бы на базар, наверное, ничего этого и не случилось бы! Только одна она виновата, что его забрали! В исступлении она била себя и плакала бессильными слезами. Вконец измученная, она свалилась на кровать и погрузилась в сон, который скорее походил на забытье…
Неизвестно, сколько прошло времени. Она очнулась от скрипа дверей. Открыла глаза. В комнате было еще не совсем темно. Вещи стояли на своих местах. Она вспомнила снова все, что произошло… Потом посмотрела на дверь и вздрогнула. У косяка стоял человек. Матас вскочила. Это была Вера Владимировна…
— Увели… — услышала она ее голос. — Сейчас увели…
Уже люди управлялись с покосами, с уборкой и наступил месяц заготовки мяса, когда однажды утром, посмотрев в окно, Калой увидел внизу, на тропе, одинокую фигуру женщины. Приглядевшись, он сказал:
— Идет Матас.
Дали и Гота выбежали из башни и поднялись на бугор. Матас шла налегке, с узелком в руках. Вид у нее был усталый, плечи опущены.
— Что-то неладное с ней, — с тревогой заметила Дали.
Когда Матас поднялась на последний поворот, невестки пошли ей навстречу.
Калой и Орци тоже встречали жену своего друга. Матас не в силах была заговорить и даже поздороваться.
«Неужели рассорились?» — мелькнула у Калоя мысль. — Пойдем в дом! — сказал он, не став ее расспрашивать.
Матас плакала. Плечи ее заострились, лицо осунулось. Немного успокоившись, она начала говорить. Калой слушал, не перебивая. Но когда она сказала, что был суд и Илью и Виты сослали в Сибирь навечно, он вскочил, заметался, подошел к Орци и, словно тот был глухим, крикнул:
— Ты слышал? Навечно!.. А ведь он не стрелял! Нам-то она правду говорит! Значит, за это у человека отнимают жизнь?
— Надо, чтоб грамотные люди написали царю, что Виты не стрелял. И, может быть, его освободят, — неуверенно предложил Орци.
Калой остановился, подумал и, обращаясь к Матас, сказал:
— Не плачь. Все от Аллаха! Он захочет — вернет его сквозь все их запоры! А то, что Орци говорит, правильно. Мы это сделаем. Я найду людей, и они напишут… Но ты можешь не сомневаться в одном: выпустят они его или нет, а я не одного из них, подлецов, пущу вслед за их родителями! Ты будешь жить с нами. Мы привезем твои вещи.
— Спасибо, Калой… Только я хочу жить в его башне… Это же мой дом, с ним или без него… Я там буду ждать…
— Хорошо. Живи, — согласился Калой. — Я думал, чтоб тебе не было тоскливо… Ну, ничего, мы тут, рядом. Вместе будем.
В этот же день братья поехали в город. К вечеру они добрались до окраины Владикавказа. Но въехать туда им не удалось. Навстречу вышел солдат, остановил их и сказал, что на ночь в город нельзя. Калой не мог понять, в чем дело. Он не раз проезжал и ночевал в городе.
— Приказ! Понимаешь? — говорил солдат, опираясь на винтовку. За ним издали наблюдали его товарищи. — Велено на ночь ингушов в город не запускать. Завтра приедитя.
— Кто сказал? — спросил солдата Калой.
— Я сказал, — ответил солдат. — И вся тут. Не рассуждай! Поворачивай, говорю. Нынче — дац[132]! Утром хаволе[133].
— Мы гора пришел. Далеко. Лоша устал. Куда пойдем? Зачем держать надо? — пытался объясниться Калой.
Но солдату надоело.
— Эх ты ж и бестолковщина гололобая! — выругался он. — Мне какое дело — откедова ты и куда! Иди, говорю, хоть куды! Вон на хутор айда! К своим. Али к Тереку, в кусты! Не велено пущать! Приказ командующего!
И в знак того, что разговор закончен, он отступил назад на три шага и, сделав артикул, взял ружье наизготовку.
Калой с презрением посмотрел на него и, повернув Быстрого, поехал обратно. Орци последовал за ним.
Объехав кругом с полверсты, Калой спешился и попытался войти в город по одной из боковых улиц. Над головой его пропела пуля. С далекой вышки донесся выстрел.
— Может, быть, если нас здесь убьют, мы попадем в рай? — спросил его Орци. — Ведь это им одно удовольствие — выпустить масло из наших голов. Скажут, что мы на них нападали, и ни перед кем не в ответе.
— Ты прав, — согласился Калой. — Им за нас еще и медали дадут! И братья уехали на ближайший хутор ингушей.
Наутро они снова направились в город. Застава стояла по-прежнему, и часовые издали поглядывали на всадников. Но придраться было не к чему. Кинжалы братья оставили на хуторе, потому что узнали, что в городе хорошие кинжалы отбирают, а плохие просто втыкают в землю и обламывают по рукоять. Правда, ингуш в черкеске и без кинжала выглядел так же нелепо, как баба без волос. Но делать было нечего. На чьей арбе едешь, того песню и пой! Чужие законы не считались с их традициями.
Первым долгом братья поехали к семье Ильи Ивановича.
