— В нем написано, — сказал Чаборз, — что земли, на которых поселены станицы и которыми наделены станичники, никогда горцам возвращены быть не могут! — Чаборз помолчал, поглядел на всех и глубокомысленно изрек: — Там написано, что скоро люди, назначенные властью, будут думать, как поступить с безземельными. Значит, мы с вами неглупо сделали, что арендовали эти земли! Сколько они будут думать и что надумают? Должен еще всем сказать, что кое-кто из вас здесь плохо говорит о царе… Я не советовал бы. У власти длинные уши…
— И у ослов!.. — не выдержал Калой, поняв, что речь идет о нем и что кто-то из тех, которые были с ним в гостях, уже успел наябедничать старшине.
— И крепкая тюрьма… — будто не расслышав дерзости Калоя, закончил свою мысль Чаборз. И уже на ходу пожелав «счастливой работы», уехал.
Кто-то голосом, в котором больше звучала обида, нежели уверенность, крикнул старшине вслед:
— Ничего, река никогда не течет по одному и тому же руслу!
Калой нагнулся, поднял с поля ком черной, маслянистой земли, легонько подкинул его на ладони, размял в руке и, вздохнув, бросил обратно, как хлебное зерно.
— Все из-за тебя… Всегда!.. — сказал он так, ни для кого, и пошел запрягать быков. — Отдохнули? Подкрепились? Пора и в плуг!
А плуг, пришедший на смену сохе, недавно купленный плуг, дожидался их, стоя в борозде и сияя серебром полированного отвала. Больше всего любил Калой весеннюю пахоту. Начало всех начал.
Чаборз ехал домой в хорошем настроении. Земли, арендуемые им у казака-хозяина, приносили немалый доход. А то, что горцам было отказано в их просьбе, сулило эту выгоду еще на многие годы.
Мясная лавка в городе недавно была отремонтирована, расширена и приносила хорошие деньги. В общем все было хорошо. Но, когда он свернул к себе во двор и увидел у коновязи чужую горскую лошаденку, под бедным седлом, с овчинными подушками, настроение у него сразу испортилось. Мало ли приезжало к нему разного люда. Старшина все же! И вот на этот раз он почувствовал, что гость, поджидающий его, не принесет ему радости. Бывает так.
— Кто он? — спросил Чаборз жену, отдавая ей нагайку и бурку.
— Не говорит. С утра ждет тебя.
— Коня не расседлывай. Пусть поостынет, — бросил Чаборз и вошел в кунацкую.
Навстречу ему поднялся человек лет пятидесяти, одетый в овчинную шубу, какие носят зимой. Но те, которым нечего сменить, таскают ее на голых плечах круглый год. Черная шапка, черная борода с проседью, бледное лицо, красные веки без ресниц и потускневшие глаза. Один облик гостя производил гнетущее впечатление. «Откуда и зачем этот дервиш здесь?» — мелькнуло в голове Чаборза. Но он не подал виду и мягко заговорил:
— Садись! Садись, гость!
— Да какой я гость! Я недостоин быть гостем в таком доме! Нужда привела меня к тебе.
— Садись! — вторично предложил Чаборз, усаживаясь напротив него. — Откуда ты? Чей? Все ли здоровы у тебя дома?
— Спасибо… пока Бог миловал. Я из Кия. Ты меня не знаешь. Когда-то мы жили в Цоринском ущелье, около вас. Но случилось убийство… И нам пришлось уйти… Это было давно. Я — Махти, сын Тормика. Отца кровники все же убили… Это было, когда мне исполнилось два года. Ты меня не можешь знать. А я и тебя и твоего отца знаю… Вы люди именитые! Вас в народе знают!
Голос у гостя был резкий, напоминающий клекот старого ворона. Он посмотрел на Чаборза сквозь больные веки и, так как тот ни о чем его не спросил, продолжал:
— Ты не подумай, что я вымогатель или попрошайка. Нет. Я просто очень обеднел. Недавно сдохла последняя корова, а у меня дети… В таком положении человек думает… Думает, где бы ему взять или что бы ему продать?.. Взять мне негде, я беден. А родичи у меня сами такие, что им бы кто дал. И продать у меня нечего, кроме вшей… Несчастье это и привело меня к тебе. Но я не пришел просить! Пусть лучше подохну и вся моя семья пусть сдохнет, прежде чем стану просить. Я пришел к тебе продать то единственное, что у меня есть, что никому, кроме тебя, не нужно! Я пришел продать тайну…
Чаборз слушал горца, не понимая еще, к чему тот клонит.
— Ты говоришь загадками…
— Я говорю то, что есть…
Гость умышленно замолчал, чтобы повысить у Чаборза интерес к себе. Но старшина не проявлял никакого любопытства.
— Я был свидетелем… — сказал тогда горец, немигающими глазами уставившись на хозяина, — как умер старшина Гойтемир…
Если б потолок рухнул на голову Чаборза, он не был бы так потрясен, как этим признанием. Кровь прилила к его лицу. Он готов был кинуться на гостя, схватить его за шиворот и вытрясти из него, как из прохудившегося мешка, все, что ему было известно. Но он выдержал взгляд бедняка и спокойнее прежнего сказал:
— За последнее время мне об этом кое-что стало известно. Но я готов выслушать и тебя…
Гость был поражен. Значит, кто-то уже опередил его. Ускользала последняя надежда добыть что-нибудь у этого богача. А может он хитрит и ничего не знает? Надо проверить. Он встал.
— Прости, что побеспокоил. А мне говорили, что вы об этом не знаете ничего… Ну, а раз нашлись другие, раз знаете — мне делать нечего. Пойду.
